Как Апостол, Кери не особо обращает внимания на собственное окружение, хоть Эдем и предписывает некие "особые условия". Золотому просто очень трудно представить, чтобы кто-то в целом свете вздумал угрожать его безопасности - для этого он слишком красив. Кому захочется разрушать такую красоту? Но Эдем настаивает, да и отец периодически обращает его внимание на то, что стоило бы быть более серьезным. У него и без того довольно специфическая работа, часто связанная с определенными рисками, что уж говорить о высокой должности в совете рас?
Так или иначе, ему настоятельно рекомендуют озаботиться обеспечением собственной сохранности - но, как и всегда, Киаран толкует это предписание по-своему.

- Мазкен же отлично умеют разбираться с проблемами, да? - он спрашивает это мимоходом, бегло пробегая глазами открытый на планшете макет следующего номера "Миллениума", собственный вопрос не кажется ему особо важным, так, мимолетный интерес.
- Ну...у них эпичные развоплощения. Как в лучших фильмах ужасов. А тебе зачем? - Филеас, экстравагантного вида нагваль-лис, занимавшийся в журнале колонкой высокой моды, рассеяно смотрит на начальника, пытаясь угадать, какие пространные умозаключения привели Кери к подобному вопросу.
Ждать ему приходится долго - зачитавшийся рубрикой полезных советов по уходу за волосами золотой уже успел забыть о поднятой теме и реагирует только после повторного оклика.
- А? Да так. Мне же вроде как охрана нужна. Думаю поручить это Эгле.
- Эгле? - судя по искреннему недоумению в голосе Филеаса, он давно не видел девушку и не в курсе, что сейчас она - идеальный кандидат в телохранители.
- Ну она теперь мазкен, - как ни в чем не бывало отвечает Кир, по-прежнему поглощенный чтением. - Очень удобно, что она прямо под боком, не придется иск...
Следующие полчаса ему приходится выслушивать лекцию о собственной безалаберности и неблагоразумии (на самом деле Филеас использует словечки похлеще). Итогом этому наставлению все равно служит вящее недоумение Кира и вынужденное смирение нагваля, признавшего свое поражение в попытке убедит хоть в чем-либо дракона.
- Да что такого-то? Мазкен как мазкен! - кричит он вслед буквально вылетевшему из его кабинета Филеасу и, пожав плечами, набирает сообщение для Эгле.
Ну вот что может пойти не так?

- Проходи, - вошедшая девушка застает его за очень важным делом: Кир в третий раз за день меняет цвет теней для век, решив, что к обеденному часу лучше всего подойдут зленовато-охристые. Не отвлекаясь от этого кропотливого процесса, он мельком кивает на кресло перед своим столом, и, чуть склонив голову набок, сосредоточенно изучает собственное отражение в карманном зеркальце.
- Симметрично вышло? - строго уточняет он у Эгле и, убедившись, что самое важное в текущей ситуации в полном порядке, наконец, обращает свое внимание на мазкен. Будучи опытным менталистом, Кери улавливает разницу не только характерным для Старших истинным зрением, но и общим ощущением от когнитивного поля девушки, с некоторых пор ставшего более ярким и плотным. Он угадывает за этим весьма древнее и хорошо ориентирующееся на Этой Стороне существо, поэтому не видит особых причин ходить вокруг да около и сразу обозначает суть:
- Мне нужно, чтобы ты подписала пару бумажек для Эдема. Ну, понимаешь, я Апостол, и все считают, что мне нужно держаться подальше от гип отечески опасных ситуаций.
На случай, если она вдруг не докумекала очевидное, он уточняет:
- С их точки зрения, ты - гипотетически опасная ситуация.
Он пододвигает к Эгле пару скрепленных степлером листов и цокает ногтями по месту, где должна стоять подпись.
- Это вроде как заверение, что ты обязуешься не причинять мне вреда, и твое пребывание здесь никоим образом не угрожает моей безопасности. Дурацкая бюрократия и все такое.
А затем, безо всякого перехода, он говорит сразу:
- И я тут подумал, что раз всё так удачно совпало, ты могла бы быть моим телохранителем.

Боль. Невыносимая, всепоглощающая, глухая, накатывающая с каждым шагом, снова и снова. Выкручивающая суставы, вскрывающая грудную клетку, выворачивающая наизнанку, такая огромная и всемогущая по сравнению с маленькой фейри. Не физическая, нет. Физическую можно перетерпеть. Физическую можно заглушить, а эта будет выть и рычать, и ничем ей пасть не заткнёшь - ни лекарствами, ни алкоголем. Плоть заживёт, при должном уходе даже снова станет привлекательной, но эта рана иная, бессмысленно даже допускать мысль об исцелении. Сокрытая в глубине, будет медленно гнить, постепенно убивая изнутри. И уже никогда и ничего не будет как прежде. Не будет ничего, кроме долга, ненависти и этой проклятой боли,  впивающейся в душу своими бритвенно-острыми клыками при любой возможности, терзающей и рвущей на части. И это навсегда. А ведь Кьяра уже так чудовищно устала...

Пусто. Слёз не осталось. Ничего не осталось в этом мире, кроме прижатого к груди тяжёлого свёртка и подкашивающихся ног, так и грозящихся подогнуться. Но нельзя, груз слишком ценный, нужно было держаться. Единственным желанием было упасть на месте, провалиться в липкий туман сна и больше не проснуться. Как он. Если бы только Яра могла позволить себе такую роскошь... Ушедшим легко, их больше  ничего заботит, особенно то, как будут существовать оставшиеся наедине с их предсмертными клятвами живые. Как будут разгребать всё это дерьмо, обречённые на бесконечную боль. Хотя, ей ли ныть? Сама всё это устроила. Сама поддалась чувствам. Сама решилась пойти на риск. Сама сварила яд и сама же им напоила. Всё сама. Самостоятельная малолетняя идиотка, разрушившаяся две юные жизни и обрёкшая ещё одну, совсем ещё маленькую, на лишения и страдания.

- Прости, - хрипло вырвалось из пересохшего горла. Девушка остановилась. Коснулась растрескавшимися губами лба малыша. - Мама... - голос дрогнул от непривычного слова, но Кьяра нахмурилась и упрямо продолжила: - Мама всё решит. Мама никогда тебя не бросит. И никому не позволит тебе навредить.

Зачем она это говорила? Наверно для самой себя. Новорождённый фейри вряд ли мог понять хоть что-то из этой спонтанной тирады, хотя голос матери слушал внимательно, медленно моргая глазками-бусинками. Он вообще был удивительно тихим для едва пришедшего в этот мир существа - практически не плакал, будто понимал, что мать была на грани. А может, дело в том, что Яра не спускала его с рук с самого момента рождения. Единожды лишь прервала физический контакт, когда неумело пыталась изобразить пелёнку из верхнего слоя своего одеяния. Сейчас по голым плечам гулял холод, заставляя девушку то и дело нервно вздрагивать.

Усталые спотыкающиеся ноги вели младшую Орхидею домой, если место, где обитали её родители, можно было назвать домом. Братья и сестра - лишь такие же заложники в этой тюрьме, как и она сама. Бесполезно пытаться сбежать - найдут и накажут. Да и куда бежать? По меркам дивного народца Кьяра была подростком. Да ещё и девочка - существо безвольное и бесправное, полностью зависящее от семьи. Никакой надежды на свободу. Вот только одного у неё никто не мог отнять -  силы воли. Её благословение, оно же и проклятье. Оттого Яра упорно продолжала путь, и чем ближе она была к дому, тем твёрже становились её шаги. Возможно, и регенерация делала своё дело - переживший предельную нагрузку и шок организм был измотан, но физическую боль всё больше замещало ощущение смертельной усталости, кое Кьяра пока могла игнорировать.

Через порог она переступила уверенно и твёрдо. Выпрямила спину, развернула плечи, словно на светский раут выбралась, а не вернулась домой окровавленная с внебрачным ребёнком на руках, завёрнутым в её же накидку. Время шло к ужину, и вся семья уже должна была собраться в столовой зале. Вместо того, чтобы бежать и прятаться, младшая Орхидея предпочитала смотреть страху прямо в глаза. Со всей скопленной яростью. Не моргая.

Забавно, что никто даже не заметил её отсутствия. Наверно, ей ужин со всеми и не полагался. Конечно, ведь Кьяра была в опале у отца, самый безбашенный и неудачный ребёнок из пяти. Братья и сестра любили её, но выступить против лорда Идэ в открытую...Вряд ли им хватило бы духу. Даэль и вовсе, скорее всего, занимал сторону родителей. С каждым шагом фейри была всё ближе к месту своего заклания, где рассчитывать она могла только на себя. Из этой битвы она должна была выйти побеждённой и принять жестокое наказание. Но так тому и быть. Отныне она сражалась не только за себя.

- Добрый вечер, лорд Идэ, леди Кама, братья и сестра, - в воцарившейся гробовой тишине Яра церемонно поклонилась. - Я не буду просить разрешения разделить с вами ужин, лишь уделите нам малую толику своего внимания.

Она подняла голову, и иллюзия смирения испарилась. Светлые, пронзительные серебристо-ледяные глаза фейри горели опасным огнём решимости.

- Его зовут Тьян, сын Неблагой Кьяры и Неблагого Тэйна, - от ухмылки губа снова треснула, и во рту поселился привкус крови. -  Не утруждайте себя поисками его отца. Я убила его сама.

- И желательно всего, как щедро с твоей стороны. - Тот же спокойно-ироничный тон, от шутки Белет удержаться не смог, но миролюбивый тон сородича в меру оценил.

На слова о контракте древний тёмный дух лишь тихо хмыкнул - он крайне редко заключал какой-либо договор со своими жертвами, не видя в этом какой-либо необходимости, а во времена когда люди почитали за честь стать сосудом для своего божества (не так, что бы и ныне в культе не было подобных), то тем более о каких-либо условиях речи не шло. С другой стороны, как говорится: “Лучшая награда - служить тому кто не забывает о награде” - Белет о подобном никогда не забывал, как касательно своих верных последователей и союзников, так и тех кто “одалживал” ему физическую оболочку.

- А мне то казалось, что основное представление для тебя начиналось после появления инквизиторов, которое не обходилось без твоего непосредственного участия.- тихо произнес Найтвиш - он помнил где находится и совершенно не планировал мешать окружающим. Да и следить за начавшимися разворачиваться на сцене событиями не забывал.

Когда  старый знакомый завел разговор о Нарви и Вали, Белет в начале изогнул бровь, затем тихо хмыкнул оценивая подобную попытку в обыденный светский разговор, отчасти неловкую.

- Не твоими молитвами, прекрасно. - Лучезарно улыбнулся Найтвиш, как известно улыбка прекрасная вещь - может вдохновлять и поддерживать союзников, а так же раздражать врагов. А главное ведь не соврал, жаловаться на жизнь нагвалям не приходилось даже если в какие-то моменты не всё протекало гладко. - Крайне мило с твоей стороны было поинтересоваться.

На ворчание сородича относительно вкуса эмоций связанных с творчеством Белет лишь усмехнулся. В конце концов, Эдано был взрослым мальчиком и озвучивать прописные истины про разные вкусы не было нужды. На взгляд самого Белета эмоции связанные с творческой деятельностью были весьма разнообразны от жажды и эйфории вдохновения, до депрессии и пропасти безумия… Хотя, положа руку на сердце, Белет всё  же предпочитал не толкать своих подопечных за грань связанной с тёмной стороной творчества, но казусы случались разные.
Взгляд покровителя искусств был прикован к сцене где разворачивалась история по мотивам приключений Аргонавтов и нужно сказать, что вопреки возможным  опасениям представление было достойным и подбор актерского состава удачным, тем более игра в масках современным актёрам была не столь привычным делом.

Вновь заговорил с Эдано Белет уже когда объявили Антракт и кулисы оградили сцену от взглядов зрителей дабы сменить деккорации и дать актером передышку (а некоторым и возможность сменить образ).

- А как ты? Всё ещё сотрудничаешь со своим сильфом? - В продолжении их своеобразной светской беседы спросил мазкен.

Потом после добавил:
- Искренне надеюсь, что вас с Михаилом сюда привели разные причины. Признаться, такой слёт “ангелочков” в Ньюфорд несколько настораживает. - Усмехнувшись он посмотрел на собеседника с долей любопытства. Разумеется, совершенно не обязательно, что Эдано до этого момента  было что-либо известно о прибытии в город ещё одного любителя чувств верующих, с другой стороны какая-то информация всё же у него могла быть. - Если вдруг нагрянут Гавриил и Рафаил с Уриилом за компанию впору будет начинать строить конспирологические теории о переносе столицы католической церкви из Ватикана.

Последнее мужчина произнёс откровенно шутливо.
Но какое-то движение среди “ангелов” действительно происходило, пусть самой несвятой троицы мазкен фактически руководивших католической церковью (а некогда объединившихся  вопреки всем привычкам тёмных соблазнителей и взявших молодую веру под своё “крыло”) лично на горизонте пока не появилась, но как было известно Белету из докладов осведомителей - своих агентов Ньюфорд они так же недавно послали. И вряд ли просто так, но больше пока не было известно. Так что пусть о Михаиле и его планах Эдано мог не знать (всё же опальный мазкен вряд ли был настолько отчаянным что бы развивать бурную деятельность в Ватикане. Наверное). То последние трое  в какой-то мере вращались с Эдано в одних кругах, плюс-минус. Конечно маловероятно было, что бы они устраивали совместные посиделки за чаем и с вкусняшками.

Пора подумывать о том, чтобы закрывать госпиталь. Сол с гордостью оглядывает ряды опустевших соломенных матрасов, чьи обители отправились не на кладбище, а к своим семьям и, хотелось бы верить, не вернутся на войну, впрочем, шансы на это так малы, что можно ставить всю имеющеюся у него землю, что с некоторыми, останься он на прежнем месте, они вновь встретятся, когда раненных начнут вытаскивать с поля боя. Вечное стремление человечества воевать друг с другом остопиздело дракону еще на залитых солнцем родных берегах, но, как бы далеко и как быстро он не отдалялся от тех мест, как бы не менялись лица и речь окружавших его созданий, по сути все оставалось неизменным. Даже мотивы.
И раны, с которыми ему приходилось сталкиваться, тоже не отличались разнообразием – даже без сил целителя серебряный смог бы содержать приличную лечебницу, опираясь лишь на практический опыт и обходясь травами, минералами и собственной убежденностью в том, что упавшая на землю и спешно обтертая пила в компании трех глотков крепкого алкоголя – паршивые инструменты для любого дела, а уж его и подавно.
Ночную темень разбавляет тусклый свет фонариков, не тревожащий покой задремавших больных. Дракон обходит их: тихо, не тревожа сон, цепким взглядом выцепляя признаки лихорадки или бреда. Спокойной ладонью касается покрытых испариной лбов, отгоняя смерть от этих младших. Он не знает, когда мысленный счет будет выплачен, но надеется, что встретит этот день, а пока (почти месяц без сна, если не считать минут, когда он отключался от усталости) вернуться в свою каморку и заняться приготовлением отваров. Привычные ароматы успокаивают раненных, он бы мог лечить их наложением рук с почти тем же результатом, и многие из них знают, что разорванный живот не лечится отваром женьшеня, но все они делают вид, что дело именно в этом.
Поэтому он вынужден варить и разливать по плоским чашечкам смердящую мокрой тухлой землей жижу, щедро раздавая панацею по утрам тем, кто о ней просит.
Но некоторые молчат.
Молчит непривычно маленькое, изуродованное тело на одной из лежанок – обрубок человека, что должен был погибнуть за минуты, но, вместо этого, упрямо залечивает раны, удерживая в безногом и безруком туловище искру жизни. Капля старшей крови для этого ее носителя стала проклятьем.
Сол подходит ближе – единственный уцелевший глаз тут же впивается в его лицо, неприятно притягивая к лежанке.
— Тебе нужно что-нибудь? – Беспристрастно спрашивает дракон, сматывающий тряпье для завтрашнего утра: дар или нет, а заживающие раны лучше прикрыть от вездесущих мух.
Из растрескавшегося рта вылетают такие же обрубленные звуки: местная речь дракону до сих пор дается с трудом, а уж искаженная и подавно.
— Воды? – Уточняет он и тут же тянется за ковшом-поилкой, не дожидаясь ответа. Край ковша бьется о сомкнутые губы, несколько капель влаги исчезают в отросшей клочковатой бороде, а мужчина опять пытается вытолкнуть из себя какое-то слово.
— Да что? – Раздраженно переспрашивает дракон, приседая и наклоняясь ниже, почти припадая ухом ко рту говорящего, чтобы услышать, что тому нужно.
смерть.
Уцелевший глаз цепляется за него, да и ничем другим мужчина удержать его не может.
Сол всматривается: долго и тяжело. Сколько таких просьб он слышал и сколько из них, в конечном счете, оказывались сотрясанием воздуха.
Просто младшие боятся боли. Все боятся боли.
— Я приду к тебе завтра, — решает серебряный, вырываясь из хватки обретшего надежду взгляда. – Повторишь это, и я помогу тебе.
Следующей ночью он несет мужчину, чьего имени не хочет знать, на его последнюю прогулку: изъеденное мучительным восстановлением тело почти ничего не весит, но воняет за пятерых. У него не хватает рук, чтобы еще и мыть их, а из выздоровевших мало кто решает остаться и помочь, суеверно, как и сам дракон, сбегая от места несостоявшейся смерти.
— Посиди, — даже стона не срывается с губ, пока Сол устраивает его, чтобы мужчина мог опираться спиной на дерево.
С красивыми видами нынче беда: они оба смотрят на опустевшее вытоптанное поле, но под лунным светом это даже умиротворяет.
Дракон закуривает трубку: сладковатый дымок вьется, заполняя голову и вытесняя дурные мысли, вкладывает ее в рот полукровки.
— Теперь уже не повредит. Кури. Будет не больно.
И когда веки его тяжелеют, Сол пробивает когтистой лапой обтянутую тонкой кожей грудь, быстро и почти без боли обрывая эту жизнь.
Может так и правда лучше.
Неполноценным лучше сдохнуть.
А после блюет – от вида серебряной чешуи, забрызганной кровью, оттирает горькую желчь с губ, напоминая себе поесть утром, тянется за трубкой, но останавливается, не желая забирать у покойника последнее.
Тот улыбается. Счастливый обретший покой бедолага.
Сол сидит рядом с ним еще какое-то время, снова и снова взвешивая свою жизнь на тех же весах: достаточно ли ему больно. И, если да, кого попросить о подобной услуге.
Шорох за спиной не заставляет ни вздрогнуть, ни обернуться.
Пусть пришедший думает что хочет, глядя на европейца, смотрящего на мертвое поле, сидя рядом с изувеченным мертвым китайцем. Сол принюхивается – запах опиума еще ощутим. Еще лучше.

Февральская ночь радовала ясным небом на темном бархате которого, даже несмотря на городскую иллюминацию, была видна бриллиантовая россыпь звезд и сияла затененной жемчужиной Луна. А легкий снег тонким серебристым одеялом окутавший землю и деревья искрился в свете фонарей. Учитывая, что днем температура норовила уйти в плюс, то не стоило сомневаться, что времени для созерцания истинно зимней красоты было не столь уж много. Но мужчина с короткими темно-русыми, практически каштановыми волосами спешил преодолеть последний промежуток пути на крышу вовсе не для того, что бы полюбоваться видами, к сожалению, вот на этом участке лифта уже не было и приходилось подниматься по лестнице периодически перепрыгивая ступеньки. Белет спешил, его словно подгоняло не слышимое ни кому другому тиканье часов. И он очень надеялся, что успеет. Успеет к этому несносному, бедовому мальчишке до того как он успеет совершить свою самую главную и последнюю глупость в этой жизни.
Время - может быть бесценным союзником и опаснейшим противником, к безмерному сожалению порождения Изнанки сейчас оно всё больше выступало именно в последнем качестве. Его просто катастрофически не хватало ровно с момента их новой встречи с музыкантом известном Америке как Роб Стайн и по большому счету было связано именно с его персоной и неприятностями, которые он безмерно талантливо нашел на свою голову. С тем, что сам Белет изначально несколько опоздал со своим вмешательством и многое было упущено. И, что хуже всего, то, что безмерно раздражало мазкен - это то, что даже его помощь не могла так просто решить проблемы подопечного. Нет ничего хуже подкрадывающегося чувства бессилия для того кто к нему не привык. Слишком мало информации и даже усилиями задействованных агентов пока не удавалось установить откуда тянуться нити, а следовательно устранить саму причину было невозможно. А попытки обеспечить музыканта магической защитой были на удивление не эффективны. Что само по себе было полезным наблюдением, которое о многом могло сказать о силе противника, но в частности совершенно не радовало. Им было необходимо время, которого не было.
И когда мужчина распахнул дверь на крышу то не обратил ни какого внимания ни на промозглый ветер ударивший в лицо и взметнувший полы каштанового плаща, ни на открывшуюся живописную панораму. Взгляд Томаса был прикован лишь к одинокой фигуре темноволосого мужчины балансирующего на краю, как в буквальном смысле, так и в фигуральном. И последний был наиболее опасным. Несмотря на то, что эмоции этого вампира были несказанным деликатесом, то что мазкен ощущал от него сейчас... Белет предпочел бы этого не чувствовать. Не эти оттенки. Вот музыкант покачнулся и казалось, что сердце Томаса Морелла пропустило удар. Резкий взмах рукой и телекинез отбросил Бёрка от края крыши припечатав темноволосого композитора к стене входа на эту площадку. Всё же не зря Белет предпочитал занимать тела магически одаренных людей.
- Какого чёрта ты творишь, идиот?! - Впервые за все время их знакомства Белет повысил голос смотря в синие глаза музыканта не с насмешливым спокойствием, а гневом. Руки Томаса обхватили запястья вампира дополнительно приковывая к стене, словно магии было недостаточно. Впрочем, так оно и было, живое прикосновение к холодной коже лучше всего позволяло почувствовать, что Кристиан вот сейчас здесь, а не совершает безумный прыжок с сотого этажа. Впрочем, через мгновение в серых глазах мелькнуло удивление, не только из-за этой вспышки, но и того, что её породило - он ведь действительно испугался увидев, как этот мальчишка пошатывается на краю пропасти. И это было больше чем просто реакция тела и даже с учетом того, что он долгое время вплетал в свою сущность угольки эмоций... Все равно это было слишком ярко, практически обжигающе. Невозможно. Никогда раньше подобного не было. Как мазкен он вообще не должен был придавать такое значение чужой жизни, даже столь невероятно вкусного источника энергии.
Тихий выдох, белесым облачком дыхание мужчины постепенно растворилось в воздухе.

Все изменилось.

Мир теперь дышал и отзывался в каждом биении сердца - ритмичным набатом, пульсацией кровеносных сосудов, движением кислорода в процессе газообмена. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Коди не знал, куда деваться от этого, а главное -  хочет ли он самом деле прекратить слышать, или это просто инстинктивная самозащита. Стадия отрицания, или как ее там.
(Джулия Саммерз говорит, что ему нужно разобраться в себе, и с этим у него определенно проблемы).

Закрывая глаза, он видит блаженную темноту, открывая их - натыкается на уютную черноту рассыпанных волос Ворона; это новое качество темноты, не приносящее страданий и сомнений, ставит его в тупик.
(Джулия Саммерз говорит выписать все его составляющие на бумагу, так, дескать, будет проще. Коди выписывает - "Трикстер", "антагонист", "лжец", разрывает листок на полоски и тасует, перемешивая кусочки пазла - как ни разложи, ничего путного не получается).

Ему нужно дышать вместе с этим новым (старым) миром, ему нужно понять, как он сам вписывается в него, поэтому он оставляет Реджи записку и выходит на улицу. Вечереет, на город неспешно ложатся сизые пастельные сумерки. Его зрение слегка перестраивается, чтобы видеть в помутневшем свете; город живет, шумит и волнуется, все куда-то спешат, загораются первые фонари, вспыхивают окна в домах.
Это все столь чуждо ему, столь непривычно - ровно в той же степени, сколь и маняще, завораживающе. Он привык быть тем, кто стоит в темноте, глядя на чужой свет, но сейчас у него самого есть дом, куда он может вернуться, - на кухне у Кроу резной абажур и, зажигая свет, они одновременно пробуждают и тени: витиеватые узоры пляшут по стенам, пока они сидят за столом друг напротив друга, смотрят в глаза и молчат обо всем, что было.

Он сворачивает в мрачные недра запутанных переулков, не спасаясь от света, но желая оценить темноту. Остается ли она, старая знакомая, такой же, или теперь и она переменилась в угоду новым порядкам?
Он идет неспешно, привычно заложив руки в карманы плаща, рассекает сумрак, и тот, против обыкновения не липнет к нему как сажа, а расступается, не задевая.
Коди выдыхает. Он и правда теперь может пройти насквозь, не запятнавшись.

Тук-тук. Тук-тук. Биение мира неожиданно становится отчетливей. Настойчивей. Что-то незримое слегка пережимает горло.
В нос ударяет застаревший запах крови, из подворотен веет холодом.
Тут что-то не так.
Коди ускоряется, заворачивая в мрачный тупичок, от которого так и разит опасностью. Опасностью,  уже свершившейся и признанной фактом, - исправлять тут нечего,  даже если бы и хотелось.
Тут все уже кончено. Пахнет смертью. Затхлой, принятой, неоспоримой. Той, которая метит места трагедий и происшествий, той, что остается выжженной травой, когда не успевают ни герои, ни валькирии, когда уже не о чем молить и не за что бороться.
Смертью, которая уже свершила свою  жатву и пошла дальше.

Но еще - пахнет голодом. Звериным, отчаянным, терпким. Так неумелые щенки изнывают от желания вгрызться в кусок мяса, еще не приученные терпеть.
Так жаждут те, кто не может справиться с силой своей жажды. Те, кому не дано быть сильнее своего желания.
Он видит - сгорбленную фигуру над неподвижными телами, чувствует оскал чужих клыков, ощущает хлюпанье крови.

Еще не подойдя и не взглянув поближе, он знает, кого застал за трапезой.
- Кенни...
Сумрак плотоядно проглатывает оклик, вздрагивает и уступает более зычному, резкому тембру:
- Стой на месте!
Коди автоматически оборачивается, чтобы разъяснить кому бы то ни было, что он - как ни странно - не при чем - но группа мужчин, ворвавшаяся в переулок, обращалась и не к нему. Они огибают Койота, едва взглянув на него, на их рукавах Коди замечает серебристые нашивки Эдема.
Патруль?
- Не двигайся! - на свет показываются серебряные клинки, и Коди быстро складывает два и два. Точно, Ворон упоминал обо всех этих происшествиях с первородными кровососами. Судя по всему, тут свершилось нечто подобное. Вот только...
- Стойте! - он резко преграждает гвардейцам путь. - Он не вампир! Он просто...ел. Но не убивал.
- Откуда ты знаешь? - командующий отрядом - красный дракон, таким надо объяснять ясно и четко. И по возможности - коротко.
- Я его... - он проглатывает слово "хозяин", неожиданно показавшееся неуместным, и выбирает другое, новое: - ...создатель. Он ни при чем. Просто проголодался и решил поживиться...падалью.
На лице гвардейца отражается неодобрительная гримаса, и Коди уже готов поправиться, но уже следующая реплика показывает, что дракона смутило не его небрежное обозначение мертвецов:
- В Эдеме в скором времени будут обсуждены положения относительно искусственных существ. Что-то их много повылезло.
- Он не искусственный, -  зачем-то уточняет Койот, бросив короткий взгляд через плечо. Кентиджерн смотрел на него,  не отрываясь, на его подбородке подсыхала кровь. - Он был человеком, когда я его...изменил.
- Да без разницы, - морщится посланник Эдема. - У нас и так проблем хватает. Забирай своего монстра и уматывай. Тут надо зачистить.
- Так точно, сэр,  - почти без насмешки отзывается Коди и манит к себе практически вернувшего человеческий облик мужчину, надеясь, что тому хватит ума не ерепениться сейчас. - Кенни, за мной.
Слава Благодати - тот слушается. Коди выводит его из переулка, оставляя гвардейцев за спиной, и, глянув на свое творение,  брезгливо вздыхает и протягивает тому носовой платок.
- Рожу утри. А то выглядишь как людоед.
На всякий случай он активирует "отвод глаз", чтобы не привлечь к ним случайное внимание человеческих блюстителей порядка.

Все чувства обостряются. Эдано чутко прислушивается к тому, что происходит снаружи, не менее внимательно готов воспринимать слова Закари. Сложно сказать, почему мазкен следил за происходящим снаружи, ведь вряд ли кто-то подслушает их или рискнет без спроса зайти в кабинет священника. Остаётся ощущение тайны - одной на двоих, в которой нет места лишним. 

- Не моё право осуждать тебя. Я обещаю, что не буду обвинять ни в чём, - почти шёпотом отвечает Теренс. В мысли невольно закрадывались сомнения. Этот маленький дракон точно не напоминал грешную душу. Меньше всего от него можно было ожидать чего-то плохого. За относительно краткое время знакомства Эдано сделал некоторые выводы, поэтому фантазия отказывалась представлять нечто страшное. 

С точки зрения религии многие люди действительно не делали ничего плохого, ведь суть их веры в том, чтобы становиться лучше, совершенствоваться. Идеала достичь нельзя, но искреннее раскаяние в ошибках - уже часть глубокой сложной работы над собой. Самое тяжёлое - найти проблему в себе и набраться сил, чтобы исправить её. Стать лучше. Приблизиться к Богу.

Поэтому, когда Закари находит в себе силы говорить, Эдано внимательно слушает, чтобы помочь советом или... найти то, что ищет. 

От слов дракона тело пробирает холод. В весной и летом в этой части храма очень тепло, но не сейчас. Мазкен не сводил немигающего взгляда с Закари, слегка двинув плечами от холодящего ощущения, чтобы убрать наваждение. 

Первые годы жизни Эдано действительно были беззаботными. Разным мазкен везло по-разному. Кто-то попадал в чисто человеческую среду, кому-то приходилось бороться за выживание без наличия опыта за плечами, а кто-то... попадал в руки старших, которые всему обучали и заботились. Учитывая предвзятое отношение, это было подлинное везение - не оказаться развоплощенным за первые пять лет. Первое место обитания дало Эдано увлечение на всю жизнь, к тому же, не было агрессивным к юному порождению Изнанки. И всё благодаря одному-единственному дракону. 

Если спросить Эдано, кто виноват во всем, что случилось, он ответит, что обстоятельства. Мир рано или поздно разрушает добрых людей, ломает их. Как будто представители магического мира в этом плане лучше человечества... 

Таких совпадений просто не может быть. Тоже золотой дракон, со странными снами о возможном прошлом. Монастырь, настоятель... Эдано еле сдержался, чтобы не выдать своих эмоций. Он лишь прищурился, приказав себе успокоиться. В конце концов, это ничего не значит. Пока что. Да, Закари - золотой дракон, но вся ситуация может быть не столько воображением самого юноши, но и заговором. 

Эдано не был уверен, сколько людей знали о его прошлом. Мазкен же не просто сбежал из храма, а стал одним из убийц Илие, чья значимость уходила куда дальше стен храма. Всё же Эдано предпочитал, чтобы об этом не знали... 

Да, причина только в этом. 
Нет, он точно-точно не страдает муками совести. 

Это были совсем иные чувства, отчасти - из-за природы существ подобных ему. Страдать совестью - не для мазкен. Другой момент, что Эдано в целом не воспринимал жизни кого-либо как нечто ценное. Любой заслуживает смерти и, одновременно, не заслуживает, что бы не натворил - такова позиция Теренса. За время долгой жизни мазкен совершил много дел и, наверное, убийство учителя - не самое худшее, если посмотреть в глобальном смысле. 

Но Илие был так добр к нему. 
Мерзость. 

Эдано вдруг понял, что молчание затянулось. Нужно было что-нибудь сказать, поэтому ему потребовалось немного времени, чтобы собрать слова в осознанный текст. 

- С чего ты взял, что теряешь рассудок? - Теренс прикрывает глаза на миг, но потом уверенно продолжает: - Это лишь сны. Я не говорю, что они бессмысленны, а имею в виду, что сны не приносят вреда. Я уверен, что у них есть рациональное объяснение, его можно найти. Во снах всё возможно. 

Даже возвращаться в прошлую жизнь. Если всё это не великий обман, конечно. Несомненно, Теренс слышал о феномене перерождений. Но сложно поверить в это, пока не столкнешься лично. Пока мужчина не делал поспешных выводов. Он вообще ни с чем не торопился. 

- За долгую жизнь я посетил множество разных храмов, - медленно начинает мазкен, встаёт лишь для того, чтобы взять карандаш и листочек с собственного стола. - Если ты сможешь показать мне ключевые места хотя бы схематично, возможно, я узнаю это место. Ничего не могу обещать, конечно, но попробовать стоит, начать стоит с малого. Моя память достаточно совершенна, поскольку не связана с физиологией, как у многих других, - Эдано садится на место и пододвигает листок с карандашом Закари. - Возможно, так мы узнаем, в чём причина снов - монастырь может быть местом силы. 

Мазкен предположил, что условный провокатор не может знать всего, поэтому решил таким образом проверить возможную ложь.

Довольная своей небольшой проказой, Идуна с улыбкой смотрит на озадаченного брата сверху вниз, точно он все еще ребенок, а она уже взрослая. Неожиданно ей в голову приходит мысль, что брат, по сути, всегда знал ее взрослой; родившийся уже после ее совершеннолетия Хель никогда не видел сестру маленькой беззащитной девочкой. Может, думается ей, именно поэтому он иногда относится к ней так… безжалостно, как могут относиться только дети к родителям, скорее всего сам того не осознавая.
Или же потому, что она всегда быстро отходит. Как сейчас, когда она смеется вместе с младшим братом и больше уже совсем не злится – и лишь его слова о задании Ее Величества заставляют ее вдруг резко умолкнуть в задумчивости.

Идуна всегда гордилась собственным чутьем на составы, считая, что ей невероятно повезло развить в себе именно этот дар. Пусть ее образ жизни и традиции в семье, а впоследствии и при Дворе долгое время не позволяли ему раскрыться в полной мере, юная леди Нёйве все равно всегда хваталась за любую возможность проявить себя и показать, что на многое способна – и под этим она подразумевала далеко не только умение заваривать чай. Обладая секретом того, как выстроить идеальную гармонию компонентов почти в любом составе, она была идеальным учителем для младших, всегда знающая, как именно помочь, подсказать, направить.

Однако железо… фейри боятся железа больше всего на свете, и все же от его воздействия до сих пор никто не нашел лекарства. Даже их собственная семья за века своего существования смогла выдумать только то самое зелье, которое она сегодня приготовила для Анхеля, которое помогало только в случае, если пораженный уже выжил и его жизни больше ничего не угрожает. По сути, это была просто эффективная мера для быстрого восстановления, не более.

Поэтому Идуна медлит с ответом, размышляя, пытаясь позволить собственной интуиции где-то в глубине подсознания нащупать ниточку решения, отыскать скрывающийся там ответ, но это оказывается невероятно сложно: не удивительно, что никто до сих пор не смог. В какой-то момент Идуна вдруг понимает, что ее мысли бегают по кругу вокруг одних и тех же идей, постоянно подгоняемые желанием поскорее найти желаемый ключ к разгадке и именно поэтому так и не находя. И это чувство, осознает она, ей уже знакомо – в этой же ловушке она обнаружила себя, когда очередной неудавшийся экземпляр ее куклы пришлось отправить на переплавку вслед за всеми предыдущими. В тот момент Идуна неожиданно поняла, что увязла в болоте частой ошибки исследователей и творцов – делать снова и снова одно и то же, надеясь, что результат в этот раз будет другим.

Вспомнив об этом, она как нельзя лучше понимает поступок младшего брата и усмехается – устало и даже как-то горько, но спустя мгновение снова улыбается и, опускаясь на колени, протягивает руку, чтобы погладить Анхеля по щеке.

— Это необычная задача, — говорит Идуна, глядя Анхелю в глаза. – Тебе нужно найти ей необычное решение… Я знаю, что ты уже много всего перепробовал, однако тебе придется расширить свои горизонты еще дальше. Можешь покопаться в человеческих записях: возможно, смертные обнаружили что-то, что мы упустили, потому что никогда не считали, что нам оно нужно. И в целом… попробуй использовать то, что не стал бы обычно использовать. Мне кажется, тебе может помочь ингредиент, которого у нас пока нет.

Она не знает, что именно это за ингредиент. Но может, Анхель его найдет.

— Я подумаю еще, — обещает Идуна. – Может, мне тоже что-то полезное придет в голову. Обращайся всегда, если будет нужна помощь. И, Анхель… заклинаю тебя, ничего не испытывай на себе, пока мы с Даэ не одобрим состав.
«Пожалуйста».

— Я прощаю вам ваш проступок, милорд, — говорит Идуна, поднимаясь на ноги. – Но за нашего с вами старшего брата говорить не могу.
«Даэля тебе придется задабривать самостоятельно. Удачи тебе с этим».

- Поверьте, месье, в данном случае, противостоять искушению совершенно не стоит. - Промурлыкала шатенка и её мягкий голос казалось можно было ощутить практически физически - скольжением нежнейшего шелка по коже. И в общем-то у Белет были все основания быть уверенной, что шоу будут на высоте как приличные до полуночи, так и после - носящие более игривый эротичный характер. В конце концов, не зря же она старалась подбирать талантливых помощников и сотрудников, да и в целом следила за качеством шоу и давала добро на эксперименты. Куда же без этого, тем более публика нынче подчас избалованная и привередливая... Хотя, ладно, напраслина, особые снобы попадались во все века. - Но, если мне вдруг понадобится палач, то в первую очередь я вспомню о вас, месье.
Пожалуй, узнай Белет мысли тени о вальсе и мазкен с ним не согласилась бы, темная сущность прекрасно помнила какой резонанс в свое время вызвал вальс в обществе и на сколько неприличным он считался (хотя от танго тогда почтенных представителей высшего общества, пожалуй, и удар мог хватить), но, конечно, тогда были несколько иные критерии приличий на публике, но вместе с тем вальс пусть и не был столь нарочито сексульным как танго, но мазкен с удовольствием могла бы продемонстрировать на сколько вместе с тем соблазнительно можно танцевать вальс. Но сегодня она сама выбрала открытое пламя и нужно сказать, что совершенно не жалела
Танец двух осколков тьмы, дуэль и дуэт соблазна, как в начале Гелен позволял Вивиане задавать ритм, так и она позже позволял ему вести - иначе танец просто не мог бы сложиться. Несомненно, в первую очередь это была игра в которой флирт и противостояние, в конечном итоге сплетались в единый узор и вряд ли кто-то из них мог здесь одержать безоговорочную победу. Ведь куда лучше получается соблазнять, когда и сам поддаешься соблазну, пусть даже и самую капельку. Прикосновения, скольжения рук по коже и казалось даже воздух наэлектризовался. Вот, она подалась вслед за Геленом, но уже в следующий миг сама его дразнила.
Белет всегда была чарующией, соблазнительной, всегда если не была далеким видением, то приближалась чрезмерно близко, словно вовсе забывала о понятии личного пространства. Целенаправленный взгляд, неосторожные, но нежные прикосновения, вкрадчивый шепот у самого уха, даже когда все это неосознанно. А заприметив и выбрав жертву, она чаще предпочитала сделать все, чтобы та сама пала к её ногам. И сегодня её духи были под стать. Нет, они не оглушали ароматом, это был едва уловимый шлейф, но если уж он коснулся, то хотелось поймать его, приблизиться к самой коже и вдохнуть прильнувший к ней сладковатый аромат напоминающий вишневые ядрышки или миндальный ликер, наслаждаться им утопая во властных объятиях. Но под этой сладостью скрывались постепенно проступая и горьковатые оттенки, словно ненавязчиво предупреждая об опасности которую представляла мазкен. Или лишь больше опьяняя? И таков же был их танец.
И вот, кульминацией их танца стало, когда обвив одной бедро партнера выгнулась, в таком положении едва ли не единственной надежной опорой являлась рука партнера, который склонившись дразнил мазкен легчайшими прикосновениями к щеке.
- Весьма... -Дразня и обжигая дыханием чужие губы выдохнула Вивиана, в её глазах танцевали искрящиеся лукавством тени. Казалась еще, мгновение и шатенка поцелует кавалера, но мягкие, чувственные губы скользнули в каком-то миллиметре, по щеке к уху. - Хорош, тигр.
Одновременно на мгновение обвив его шею руками владелица кабаре выпрямилась и в конце, подобно туману, выскользнула из его объятий, на прощание проведя кончиком пальца по подбородку темноволосого юноши начала спускаться со сцены, её было пора освобождать. И когда подошва её туфли коснулась второй ступеньки, обмерший зал ожил овациями. Чтож, мазкен получила не только удовольствие от танца, но и новую подпитку от публики в настроениях которой восхищение смешалось с более низменными желаниями, чтож похоть, тоже бывала весьма не дурна на вкус. В определенных рамках и коктейлях.
- Итак, месье Гелен, не могу не оценить, что вы прекрасный танцор. - С обворожительной улыбкой, смотря на нового знакомого, в его темные глаза, промурлыкала шатенка пристроившись на стуле у барной стойки. - Даже любопытно стало какими ещё талантами вы, сударь, обладаете? Разумеется, кроме таланта палача, который я не ставлю под сомнение.
Было бы странно иначе, учитывая основную и главную профессию теней, кажется, мазкен лишь раз встречала представителя этой расы решившего избрать иную сферу деятельности вообще отказавшись от контрактов на убийство, что было поистине выдающимся случаем. Необычным, что мазкен само по себе интриговало, а уж выбор новой профессии и подавно. Как вам тень врач? Хирург спасающий жизни. На вкус Белет в этом, определенно, было какое-то бунтарство.