Воздух был таким влажным и холодным, что казалось, будто за шиворот затекает тяжелый молочный туман. Рукава свитера начинали отсыревать, и к запаху хвои и земли теперь примешивался запах мокрой шерсти. Ханна откинула с лица челку и, сморгнув, снова в упор уставилась на брошенную на обочине машину. Омытая недавним дождем, она выпячивала на Ханну свой глянцевый бок – ни единого пятнышка ржавчины, по крайней мере, не с этого ракурса – и выглядела почти нормально. Не молчаливой грудой металла, а в какой-то степени симпатичным семейным SUV-ом. «Только пожалуйста, дорогуша, не хлопай дверью, когда будешь грузить свой тощий зад на переднее, и поторапливайся – мы едва успеваем на юбилей к твоей тетушке Гюдвейг», – такие, должно быть, в этой машине велись разговоры, Ханна почти их слышала: чужие выдуманные голоса тихо жужжали где-то на кромке сознания. Просто поразительно, до чего может довести долгое сидение на одном месте, засада – что твоя блядская медитация: открывается третий глаз, и ты видишь Бога, и ты слышишь тайны мироздания, все прошлое, настоящее и будущее, и еще немного сверху, чтобы в конце так и не понять, было ли это на самом деле просветлением, или ты просто съезжаешь с катушек.
Kjaftæði.
Ханна утерла нос и в очередной раз подумала, что соглашаться не стоило. Какого черта она вообще решила, что это хорошая идея?
Катья ей, конечно, нравилась, но скорее на расстоянии и больше как образ, чем как человек. Girls can do it better, вся эта феминистская хуйня, какое-то чувство не то гордости, не то сопричастности, хотя скорее – зависти: видишь, кому-то не надо разъебываться в кровь и в мясо, чтобы быть на равных, как тебе?
Нужно было сразу сказать Робину, чтобы разбирался со своим дерьмопланом самостоятельно. Или чтобы взял в напарники того своего чокнутого дружка, вот уж кто неровно дышал к Лундберг. Но как-то не вышло – и теперь Ханне приходилось сидеть здесь, пялиться на этот ублюдский глянцевый бок тачки, выжидая, надеясь только на слова Рунара о том, что из города обязательно придет механик, чтобы распотрошить машину на запчасти.
Еще и блядский Рунар. С ним вообще не хотелось иметь ничего общего. На ее взгляд он был слишком… Просто слишком. В голове Ханны существовала какая-то неясная градация опасности, от большего к меньшему, от скучного к тому, где стоит уже, наконец, заткнуться и не влезать, если не хочешь закончить обваренной черепушкой, вшитой в огромную плюшевую херню – как там ее – Китти, да, точно, это была Хеллоу Китти. Рунар в этой градации стоял где-то сбоку; Ханна не совсем понимала, что от него ожидать и к какому типу отнести, но чутье подсказывало – что-то здесь фундаментально не так. Рунар нервировал до чертиков.
Но у него была информация, и с этим приходилось считаться. Хотя за столько – сколько, интересно? – времени без движения Ханна начинала сомневаться, что информация эта была хоть сколько-нибудь стоящей. Она умела ждать; ждать вот так, сливаясь с обстановкой и слегка диссоциируя, пока то самое нужное не выцепит тебя обратно из транса. Откуда у нее было это умение, Ханна предпочитала не задумываться: меньше знаешь – крепче спишь, даже если сон тебе нужен все меньше и меньше.
И все же ожидание затягивалось. Она бросила нервный взгляд вдоль дороги – никого.
Ханна запустила руку под куртку и нащупала рукоятку заткнутого за пояс пистолета. В этом было противно признаваться, но он ее успокаивал. Навевал какие-то ностальгические воспоминания о прошлой жизни, нормальной, должно быть, жизни до Равенхауга. Пневматический пистолет, выдававшийся на тренировочной площадке Стрелкового клуба Рейкьявика, был массивнее и грубее «Глока», а еще у него практически не было отдачи – если сравнивать, то, считай, игрушка, но тогда сравнивать было не с чем, а каждая поездка в Эгильсхедль казалась чем-то вроде исландского Диснейленда для взрослых. Пули, пицца, иногда – кино. Просто охерительные были деньки. И пусть воспоминания о них и были подернуты мутной пеленой, ощущения остались – волнительным покалыванием в кончиках пальцев.
Может, когда дело будет сделано, Ханна даже поблагодарит Робина за эту малышку. Если дело будет сделано.
…Когда она уже была готова бросить эту поистине идиотскую затею и двинуться обходным путем – вдоль железки на северо-восток, мимо торгового центра к гаражу, – на горизонте появилась еле различимая фигура. Ханна затаилась, припав к земле, стараясь сделать себя меньше, незаметнее – точно дикий зверек, выследивший добычу.
Человек шел быстро – и шел один. Когда он приблизился на достаточное расстояние, Ханна смогла его рассмотреть – а рассмотрев, поморщилась, будто от приступа зубной боли. Рунар – к сожалению ли, к счастью ли – не соврал.
Это был Агнар.
Она знала его еще со времен жизни в городе, хотя «знала» было слишком громким словом: близко они не общались, да и виделись вне проповедей от силы пару раз. Но некоторых людей запоминаешь, даже если не хочешь, а лунатика, проводящего большую часть времени за гранью безопасной зоны, слепо бродящего вдоль путей, не запомнить было сложно.
Почему-то в голове промелькнула странная мысль: все было бы проще, будь он девчонкой. Ханна зажмурилась. Нет, это все какой-то бред.
Стоило выждать, пока Агнар не займется машиной – это бы притупило его бдительность. Ханна старалась не дышать, не двигаться, не издавать ни звука: может, обычные люди и не были столь восприимчивы, как рейдеры, но Равенхауг учил всех и каждого держать ухо востро – когда от этого зависит твое выживание, привыкаешь дергаться от каждого шороха. Из своего укрытия она выскользнула в тот момент, когда отщелкнулся замок капота.
– Агнар? Это же ты?
Удивительно, как все складывалось правдоподобно, как на самом деле было нужно мало, чтобы сыграть беззащитную жертву – и как Ханна точно знала последовательность действий, реакций, даже интонаций. Добавь дрожь – сначала в голосе, потому что он вступает на сцену первым, потом – в теле, потому что замерзшие, напуганные, выбившиеся из сил девочки должны дрожать; нервно переступай с ноги на ногу, и вскинь руки в жесте покорности и поражения, и обязательно вскрикни, когда на тебя почти замахиваются ключом на десять – вот и вся игра, капкан захлопнулся, половина представления уже позади. Ханна опустила голову и коротко всхлипнула. Если бы она сейчас могла еще и заплакать, ну точно стала бы номинанткой на премию «Эдда». Она обхватила себя руками, и плечи ее содрогнулись, как от беззвучных рыданий.
– Прости, прости, прости, я не хотела, не хотела пугать, я просто… Я так устала, Агнар, я не могу… Не могу больше быть там, – Ханна мотнула головой в сторону, в примерном направлении общинного дома изгоев. – Я хочу назад. Хочу в город. Пожалуйста, пожалуйста, просто отведи меня к Пастырю… Я…
Воспользовавшись замешательством мужчины, Ханна шагнула к нему и вцепилась в руку, сжимавшую ключ. Агнар смотрел на нее, как на приведение; в каком-то смысле для города она им и была. О тех, кто ушел к изгоям, не справляются, по крайней мере – не публично.
А друзей в Равенхауге среди церковников да фаталистов она как-то не завела, чтобы хоть кому-то было дело до ее судьбы. В нынешней ситуации это было потрясающим преимуществом.
– Пожалуйста, – Ханна говорила тихо, почти шепчушим, сорванным голосом. И прежде, чем Агнар успел как-то среагировать, Ханна выхватила из-за пояса пистолет и наставила его на механика. Дуло упиралось точно в солнечное сплетение. Надавишь на курок чуть сильнее нужного – и бум! Будешь выковыривать чужой богатый внутренний мир из-под ногтей. И не только.
От мысли об этом все внутри сжалось в каком-то волнительном предвкушении. Настолько, что Ханна позабыла, что надо бы держать лицо. Доиграть роль.
Хотя смысла в этом, в общем-то, уже и не было.
– Только не дергайся. И просто следуй за мной. Я не хочу тебе навредить. И не наврежу – только если ты не оставишь мне выбора.
Ханна говорила уже совершенно искренне.
