「 лишь немногие могут творить политику, но судить о ней имеет право каждый 」
• • • • • • • • • • • • • • •

имя, фамилия на выбор // прозвища на выбор [титул на выбор], герцогство деодор, кальдария

mydeimos // honkai: star rail 25-30

история;
Господин, быть знакомой с Вами для меня — удовольствие и честь. Юг явно поцелован богиней богатства, и Вы, возможно, главный её почитатель: златом выстлан Ваш путь, мой лорд.

Вы покровительствуете всему, что способно продемонстрировать богатство и могущество наших краёв — литература, искусство, философия, и даже часто председательствуете на симпозиях (лично я предпочитаю называть их "культурными пьянками"), на одной из которых мы когда-то и познакомились.

Давайте сделаем всё ради нашего герцогства, господин. И я готова помочь Вам в этом всем, чем смогу.

дополнительно;
хочу референс на Перикла и Аспасию, либо Таис Афинскую с Александром Македонским, и что вы мне сделаете
Пишу в умеренном темпе, в случае чего — готова обговорить темп игры и всё сопутствующее. Сама не пинаю, ревности не устраиваю, так что переживать по этому поводу не нужно.

---

пробный пост

Выражение лица Аглаи немного теплеет — она слушает с интересом о формах искусства и историях, придуманных за пределами небес, оберегающих (или же сковывающих?) Амфореус.
— Вы правы, — произносит портниха, на секунду в её чертах мелькает что-то меланхолично-нежное, — Надежда — то немногое, что осталось в этом мире.

И то немногое, ради чего она была готова пожертвовать собой без лишних вопросов. Ради прекрасной мечты, ради трагического пророчества, в котором в конце пути её встретят тепло и золото. А восхождение рассвета она увидит лишь на краю западного ветра.

От мыслей её отвлекает вопрос о местной мифологии, и Аглая, с удовольствием читавшая в юности и слушавшая благословлённых Мнестией рапсодов до того момента, когда пал её дом, возвращается в русло этакого проводника.

— Верно. Боги не безгрешны — и пусть в некоторых мифах высмеивают титанов, покровительствующих, скажем, их противникам — особенно часто достаётся Никадору, поскольку подданные Каструма Кремнос из-за своего воинственного характера как устраивали набеги на соседей, так и сохранили, хоть и трансформировали, некоторые обычаи: например, в прежние времена они разливали по кубкам кровь врагов, но позже её заменили гранатовым соком, — Аглая нахмурилась, словно вспомнила что-то не очень приятное. Перед её внутренним взором предстали уже размытые временем, но всё ещё оставленные шрамами, сцены из прошлого. Запах гари и пыли, грохот разрушающихся стен, вид превращающихся в прах под действием языков пламени прекрасных гобеленов. Эпоха раздоров в тот момент выбила у её под ногами почву, — Или Мнестия Золотой Кокон, которая лично организовывала в месяц ткачества конкурсы красоты, выступая в качестве судьи, и реже — в качестве участницы... — на мгновение портниха замолкает, но заполняет неловкую тишину и воспоминания глотком воды из кубка.

Аглая слегка повела плечом.
— Вы слишком скромны, — отозвалась она на удивление честно, и на её лице заиграла почти мягкая улыбка с лёгким оттенком чувства, похожего на тоску, — К тому же, мне не хотелось бы прослыть неблагодарной: в Янусополисе Вы отлично себя проявили, несмотря на... — кажется, женщина чуть поджала губы, словно пытаясь найти наиболее тактичное (или мягкое) слово, — возникшее смятение.

Возможно, когда всё закончится, уже её кипящей золотой кровью будут сдобрены следующие бутылочки росы небесной крови. Для Аглаи все эти напитки обесценились в тот самый момент, когда судьба пожала жизнь Гисиленсы, полубогини Океана.

Аглая чуть отвернулась в сторону, словно не хотела показывать выражения своего лица сейчас; или, возможно, полубогиня не хотела встретить возможное сочувствие касаемо выпавшей ей судьбы — а ещё хуже, в очередной раз ощутить, как облаченное в золотой кокон сердце молчит.

— В некотором смысле Вы были правы, господин, — произнесла она вдруг, чуть опуская плечи, словно расслабляясь от откровенности разговора, — Не только Вам я кажусь бесчувственной: такова плата за божественность, которую я храню, и таково моё бремя и мой долг — жить, утрачивая себя как «человека» по имени Аглая.

Портниха уже давно утратила мирские желания; она лишь желала довести до конца путешествие Преследующих Пламя, и верила: в этот раз обязательно получится. Она сделает то, что не удалось предшественникам, чего бы это ни стоило.

Однако момент откровения прерывается — по спине Аглаи проходит холодок, и предчувствие от него было нехорошим, тревожным; она закрывает глаза — постепенно количество золотых нитей становится больше, и связь с теми из них, что остались в городе, становилась более чёткой и явной. Перед глазами — разруха, паника, плеск золотой крови сошедших с ума отпрысков Никадора.

Впервые за время этой вылазки Аглая кажется по-настоящему напряжённой, судя по крепко стиснутым зубам.

Они успеют. Нет, они обязаны успеть, хотя и уже через не такое уж большое количество времени они должны были прибыть в Священный город.

— Прошу прощения, но нам придётся отложить разговор на более спокойное время, — вежливо, но с очень сильной настороженностью произносит Золотой Ткач, перехватывая поводья геозавтра и натягивая их, давая геозавру понять, что нужно перейти на галоп, — Ну же. Быстрее!

Вскоре — на город обрушаются камни, ломая постройки и возвышения.

Вскоре — всё больше златокровных отпрысков титана Раздора становится на их пути.

Вскоре — золотая сеть туго связывает один из обломков, едва не преградивших им путь, и при сжатии кусок арки ломается, словно его раздавили чудовищной силой. Нет времени возиться, когда на кону — безопасность одного из последних жизни на Амфореусе.

— Даже в безумии он всё ещё выжидал, когда наступит удачный момент для нападения, — вполголоса бормочет Аглая, её слепой взгляд устремлён вперёд, — Что за упрямец.
Им нужно спешить в Мраморный дворец, где подавляющее присутствие божественной формы Никадора, отчего-то на мгновение отозвавшееся застарелой, забытой и погребённой под пылью веков искрой раздражения, ощущалось наиболее явственно.

messmer the impaler // elden ring

Этьен Мортефорж уста всеотца, медрия

// прозвища на ваш вкус 38-40 лет

「 Если боги хотят наказать человека, они исполняют его желания 」
• • • • • • • • • • • • • • •

история;
Судьба обошлась с Этьеном жестоко — он был четвертым и последним сыном виконта Мортефорж. Отец был истовым последователем элиацизма и потому без зазрения совести отправил младшего сына в церковь.
Мальчик был смышленым, наблюдательным и при этом не особенно боялся божественной кары — наказание отца сулило куда больше проблем, чем непонятное на тот момент недовольство Всеотца. Поэтому Этьен часто нарушал правила. Именно тогда он начал замечать определенные несоответствия: прислужники церкви не были святыми, а оставались самыми обычными людьми, столь же подверженными греху. Тогда Этьен и осознал, что люди боятся не Всеотца и не наказания свыше, а разоблачения.
В Анакрисию Этьен вступил в возрасте шестнадцати лет по наставлению пресвитера Витторио, увидевшего в юноше будущего выдающегося члена ордена. Этьен стал следователем — Глазами Всеотца, — и многие члены ордена по достоинству оценили способности молодого человека.
Когда Этьену исполнилось двадцать четыре года, он впервые пересекся с Домиником. На тот момент Делакруа уже начал постепенно уходить под крыло Астерия, который медленно, но верно лепил из него своего ставленника. Однако до воплощения этих планов оставалось еще немало лет, а сам Доминик уже осознал, что нельзя медлить и необходимо искать союзников.
Доминик тогда был помощником секретаря и аколитом, а Этьена направили в монастырь расследовать исчезновение денег. Да, не всегда приходится бегать за еретиками и магами — иногда необходимо заниматься и куда более приземленными делами. Они оба сразу приметили друг друга, но при этом сразу же друг другу не понравились: Этьен увидел в Доминике юного подхалима, а тот, в свою очередь, недооценил умственные способности следователя.
И все же Доминик помог Этьену, предоставив необходимые доказательства: расходные книги, где не сходились даты и различались подписи, а также документы с поддельными печатями. Взамен Делакруа попросил об услуге — научить его тому, что умеет Мортефорж. Это поразило мужчину до глубины души, потому что он ожидал чего угодно, но только не просьбы обучить навыкам чтения людей и манипуляции окружающими. Однако Доминик упорно стоял на своем.
Тогда Этьен и понял, что совершил непростительную ошибку — недооценил Доминика и его стремления. Мортефорж выполнил свою часть сделки, после чего они распрощались, но ненадолго.
Спустя несколько лет Этьен вновь встретил Доминика. Тот уже успел подняться выше по карьерной лестнице, и теперь его активно продвигали дальше. В это время произошла крайне неприятная ситуация: представители другой фракции Медрии попытались подставить Доминика, обвинив его в ереси и использовании магии. Однако за дело взялся Этьен, и факт клеветы был обнародован.
Эта ситуация вновь сблизила двух мужчин, и тогда Доминик предложил Этьену присоединиться к нему.

— К чему? — нахмурившись, поинтересовался Этьен.
Доминик лишь улыбнулся и неопределенно повел рукой.
— К новому будущему, дорогой друг. К новому будущему.

Спустя некоторое время Этьен действительно стал частью фракции Доминика и помог ему набрать сторонников из Анакрисии. Позже, когда Доминик стал Первосвященником и фракции внутри Медрии временно перестали открыто бороться друг с другом, Этьена продвинули дальше и сделали новым главой ордена Анакрисии.
Нет, он действительно был хорошим исполнителем, и все прекрасно знали о его талантах, но… Все также прекрасно понимали, что предыдущий глава ордена покинул свой пост вовсе не из-за проблем со здоровьем. Все также прекрасно знали, кто именно утверждает новую кандидатуру на эту должность. Все всё понимали, поэтому предпочитали молчать и отводить взгляд.
Этьен сам по себе был человеком тяжелого характера. За столько лет он обрел веру, но какой ценой? Мортефорж действительно верил, что люди склонны ко греху и страх необходим, чтобы держать их под контролем, но… Но он до сих пор так и не понял, что именно думает на этот счет Доминик.
Первосвященник до сих пор остается для него неразгаданной тайной. Это должно было нервировать — и, безусловно, нервировало бы любого другого, — но Этьена подобная неопределенность лишь забавляет. За годы знакомства Мортефорж успел проникнуться к Делакруа симпатией и видел в нем не только сильного политика, но и своего единственного друга.
Жаль только, что, если ситуация примет наихудший оборот, именно Этьену придется стать тем, кто решит судьбу Доминика.

дополнительно; Этьен - верный союзник Доминика, несмотря на то что наш мессмер следователь крайне тяжелый, хмурый и в целом мрачноватый тип. В свою очередь Доминик относится к главе ордена с таким же отношением и за брата и двор стреляет в упор. Нихера не романтик, а крепкая дружба и партнерство.
Играю смотря как - если дедлайнов нет, то пишу стабильно пост в неделю, могу чаще, но об отсутствии предупреждаю. Пишу птицей-тройкой, графоний склепать могу. если не нравится этот шикарный мужик, то можем договориться о смене внешности. Имя с отсылкой на то, что Этьен родом из Королевского Домена.

---

пробный пост

План был простой – прийти в Замок Повелителя Тыкв, вырыть могилу, полежать в ней некоторое время и забыть о том, что кто-то наслал на Аглаю это глупое проклятье. А то на протяжении стольких месяцев девушка не могла позволить себе покидать бордель на ночь глядя, иначе приходилось проводить всю ночь на каком-то кладбище в окружении призраков и Кошмаров. Фу, просто, фу – скучно, холодно и одиноко. Неудивительно, что девушка твердо решила избавиться от проклятья.
Сложнее всего было подобрать образ для праздника, однако в конечном итоге девушка решила не особо мудрить и нацепила первое, что ей предложили.
Самое главное – она взяла с собой лопату, а то было ощущение, что в Замке ее Меркатто найти не сможет.

Пока остальные гости стекались в освещенные залы, прятались за масками, смеялись слишком громко и пили слишком много, Малкавианин шагал через праздник с таким видом, будто опоздал на важную встречу. Лопата покоилась у него на плече, старая, с потемневшим от времени древком и влажной землей между зубцов, словно ею уже недавно пользовались. Некоторые оборачивались ему вслед. Кто-то смеялся. Какая-то фея даже бросила, что это «великолепный образ». Малкавианин тогда посмотрел на неё слишком долго — так долго, что улыбка на её лице медленно начала гаснуть — а затем совершенно серьезно ответил:
— Спасибо. Надеюсь, в этот раз получится достаточно глубоко.
После этого он ушел в сад.
Там было тихо. Настолько тихо, что музыка из замка доносилась будто из-под воды — глухая, вязкая и далекая. Между голых деревьев клубился туман, декоративные надгробия торчали из земли кривыми зубами, а вырезанные тыквы смотрели из темноты своими горящими пастями. Малкавианин долго бродил среди них, пока наконец не остановился возле старого фонтана. Рядом валялись мокрые листья, пахло сырой землей и чем-то сладковато-гнилым, напоминающим разрезанный живот. Идеальное место. Он понял это сразу. Не мыслью — ощущением. Тем самым мерзким знанием, которое Дети Малка иногда получают раньше, чем успевают что-либо осознать.
Лопата вошла в землю с тяжелым влажным звуком.
Сначала всё было нормально. Настолько нормально, насколько вообще может быть нормальным вампир, роющий себе могилу посреди хэллоуинского сада. Он копал методично, размеренно, даже насвистывал что-то под нос. Но чем глубже становилась яма, тем тяжелее делался воздух вокруг. Казалось, сам сад медленно наклоняется к нему ближе. Деревья вытягивались, будто пытались заглянуть внутрь. Тыквы наблюдали. Именно наблюдали — не просто стояли. Их вырезанные лица медленно менялись, кривились, расползались ухмылками, которых секунду назад не было. Одна из них, кажется, моргнула.
Малкавианин замер, опираясь на лопату.
— Не начинайте, — устало пробормотал он.
Голоса засмеялись.
Они никогда не приходили сразу. Сначала — шепот где-то на краю сознания. Потом — фразы, которые будто случайно услышал. Потом — уже хор. Целая толпа, набившаяся ему под череп. Женщины. Мужчины. Дети. Кто-то плакал. Кто-то говорил слишком быстро. Кто-то шипел прямо в ухо так близко, что хотелось содрать с себя кожу вместе со слухом.
«Глубже.»
«Нет-нет-нет, слишком узко, ты опять застрянешь.»
«Он не поместится.»
«А если тебя будут хоронить по частям?»
«Ты копаешь не там.»
«Ты копаешь не для себя.»
Сородич резко всадил лопату в землю, словно пытался пробить этими ударами собственную голову. Земля была влажной и теплой. Слишком теплой. Когда он вытащил очередной пласт грязи, ему на мгновение показалось, будто из ямы тянутся бледные пальцы. Тонкие. Мертвые. С землей под ногтями. Сородич уставился вниз, тяжело дыша, а затем медленно присел возле края.
Внутри кто-то был.
Что-то лежало там, глубоко под землей, скорчившееся, как эмбрион в утробе. И оно дышало. Медленно. Тяжело. В такт ему самому.
Малкавианин улыбнулся.
— О-о-о… Так вот где ты.
Голоса начали говорить одновременно.
Слишком громко и много, какофония пищащих, визжащих и кричащих голосов. Один уверял, что внизу лежит его тело. Другой — что его там похоронят только через час. Третий шептал, что копать уже поздно, потому что могила выкопала себя сама и теперь просто ждет, когда он наконец догадается лечь внутрь.
Малкавианин засмеялся. Сначала нервно, а затем уже не мог остановиться. Смех вырывался рвано, почти истерично, пока он продолжал копать быстрее и быстрее, разбрасывая землю руками, пачкая лицо грязью, ломая ногти. Ему казалось, что стенки ямы шевелятся. Что корни под землей напоминают вены. Что где-то совсем рядом бьется огромное сердце, и каждый удар отдается у него в зубах.
А потом сад начал дышать в буквальном смысле этого слова.
Земля под ногами медленно поднималась и опускалась, как грудная клетка спящего чудовища. Туман втягивался между деревьев и выходил обратно. Статуя ангела без головы повернулась чуть-чуть ближе. Совсем немного. Но достаточно, чтобы это заметить.
Малкавианин медленно поднял взгляд.
Все до единой тыквы улыбались ему.
И тогда он вдруг совершенно отчетливо понял страшную вещь.
Он не роет себе могилу.
Он роет рот.
И что-то внизу уже начинает просыпаться.
Вампир замер, но спустя несколько минут начал хаотично искать фонарь в виде тыквы и похоронный венок. Голоса же в голове что-то советовали или же откровенно насмехались над Малком, пока тот не стащил венок с могилы и тыкву с ближайшего столба.
Вернувшись к могиле, мужчина взял лопату и снова принялся копать влажную землю, стараясь не думать про огромный рот. Это был не рот, это были не зубы, это был не язык…
— …Я даже не уверен, хочу ли спрашивать. А это точно могила? Похоже на очень плохой бассейн.
Малк остановился и чуть повернулся, смотря на незнакомца. Он не видел его раньше, но слышал о нем и голоса в голове единогласно подтвердили, что то был Цимисхи – вампир из Шабаша.
— О, нет-нет-нет… Для бассейна тут слишком много костей, — покачал головой Малк и вернулся к могиле.

sephiroth // ff 7

на ваш выбор неофициальная правая рука первосвященника, медрия

// на ваш выбор

「 кровь скроет мои слёзы, а я всё забуду, как было 」
• • • • • • • • • • • • • • •

история;

«Вы спасли меня, брат Доминик. Поэтому моя жизнь принадлежит вам.»

Когда-то ты был одним из многих безымянных сирот, живших при церковном монастыре. Болезненный, тихий, слишком внимательный ребенок, который больше наблюдал, чем говорил. Другие дети дрались за еду и теплое место у очага, а ты сидел в стороне и запоминал. Кто украл хлеб. Кто солгал. Кто ударил первым. Кто был слаб.

Тебя заметил Доминик Делакруа.

Возможно, он увидел в тебе себя. Возможно, просто разглядел полезный ум. А может, ему в тот день стало жалко очередного забитого ребенка. Так или иначе, именно он дал тебе имя, книги, образование и место рядом с собой. Он учил тебя читать, писать, говорить с людьми, распознавать ложь и замечать то, что другие предпочитают не видеть. Когда остальные сироты стали рабочими, слугами или исчезли в нищете, ты поднимался вместе с ним.

Со временем ты оказался в Анакрисии. И именно там выяснилось, что у тебя есть еще один талант.

Ты умеешь делать грязную работу.

Первый раз это произошло случайно. Один человек слишком мешал делам церкви и внезапно умер. Несчастный случай. Второй раз — уже не совсем случайно. Третий — намеренно.

Каждый раз все выглядело безупречно.

Никаких свидетелей. Никаких следов. Никаких подозрений.

Доминик не просил тебя об этом.

Но и не остановил.

И именно это оказалось куда опаснее.

Ты предан ему почти болезненно. Не как наставнику. Не как старшему брату. И даже не как отцу. Для тебя Доминик — человек, который однажды вытащил тебя из безвестности и дал право существовать. Тот, кому ты обязан всем, что имеешь.

Поэтому ты готов защищать его интересы любой ценой.

Даже если ради этого придется испачкать руки в крови.

Самое неприятное заключается в том, что Доминик знает об этом. И, что еще хуже, он знает, насколько ты полезен. Он не испугался, когда понял, на что ты способен. Он слишком умен для страха. Но впервые за долгое время оказался по-настоящему озадачен.

Как удержать возле себя человека, который ради тебя готов убивать?

Как направлять его, не позволяя перейти черту окончательно?

Как не превратить преданность в одержимость?

И самый тревожный вопрос из всех: что произойдет в тот день, когда ты решишь, что знаешь, как защитить Доминика лучше него самого?

дополнительно;

Отношения на старте:
Ты — ближайший человек в окружении Доминика. Его секретарь, доверенное лицо, посыльный, помощник и тень. Ты знаешь его привычки, умеешь понимать настроение по одному взгляду и, вероятно, единственный, кто видел его по-настоящему слабым.

А он, в свою очередь, знает о тебе вещи, которые способны привести тебя на плаху.

И именно поэтому вы оба слишком опасны друг для друга, чтобы когда-нибудь стать просто наставником и учеником.

В планах отыграть:
— сложные отношения наставника и воспитанника;
— смесь искренней привязанности, долга и почти религиозной преданности;
— политические интриги, тайные расследования и устранение неудобных людей;
— постепенное осознание того, что Доминик вырастил не просто соратника, а крайне опасного человека;
— вопрос, кто кем на самом деле управляет: первосвященник своим воспитанником или воспитанник собственной верой в первосвященника.

P.S.: тут нет романтики, пейринг не предлагаю, Доминик у меня повернут на власти и только ней, сорри

---

пробный пост

— Восток — непростая земля, брат Доминик.
Астерий говорил мягко, впрочем, как и всегда. Он вообще редко повышал голос и почти никогда не отдавал прямых приказов. В этом не было необходимости. Наставник обладал удивительным талантом произносить просьбы таким тоном, что отказ начинал казаться не просто проявлением непослушания, а личным оскорблением.
Они сидели в небольшом внутреннем дворике храма. Вечер уже опускался на Медрию, в фонтане тихо журчала вода, а над ними медленно качались ветви старого кипариса.
— Элеацизм в Агрейне слаб, — продолжил Астерий, задумчиво крутя между пальцами деревянные четки. — Несколько общин, немного последователей и почти никакого влияния при дворе. А между тем некоторые дома – наши возможные союзники - набирают все больший вес в Кальдарии. Мне кажется... Нет, я убежден, что было бы весьма прискорбно позволить нашей вере окончательно ослабнуть в тех землях.
Доминик тогда ничего не ответил.
Он уже понял, к чему идет разговор.
Астерий бросил на него короткий взгляд и едва заметно улыбнулся.
— Разумеется, я никого не принуждаю. Ты уже много сделал для нас. Более того, некоторые братья считают, что я и без того слишком часто доверяю подобные дела именно тебе. — Наставник ненадолго замолчал. — Мне будет крайне неловко объяснять им, что брат Доминик отказался помочь нам в столь важном деле.
Вот и все.
Ни приказов. Ни угроз.
Просто мягкое напоминание о том, что разочарованным останется не только Астерий, но и все те люди, чье расположение Делакруа зарабатывал годами.
Это было даже хуже прямого приказа.
Поэтому сейчас, несколько недель спустя, когда Делакруа уже путешествовал по землям герцогства, Доминик уже успел возненавидеть Агрейн. Не самих агрейнцев — пока еще нет, для этого он знал их слишком мало. Нет, неприязнь вызывала именно эта земля. Первые часы пути плоскогорье даже казалось красивым: сухой прозрачный воздух, поросшие жесткой травой холмы и темная полоса леса Нерумитор на западе создавали ощущение сурового, но величественного края. Однако довольно быстро очарование исчезло, уступив место бесконечным камням под копытами лошади, пыли, которая забивалась под одежду, и ветру, будто специально дующему прямо в лицо путнику.
К этому моменту усталость уже ощущалась почти физически, словно легла на плечи тяжелым плащом. Море вытрясло из Доминика все силы, а несколько дней верхом добили окончательно. Желудок до сих пор не до конца простил хозяину плавание, голова неприятно гудела, а темно-серебряные одежды пресвитера настолько пропитались потом и дорожной пылью, что Делакруа уже мало походил на представительного посланника веры. Скорее на человека, который недавно проиграл войну собственному организму и теперь пытается хотя бы добраться до постели.
И именно в таком состоянии ему предстояло заняться тем, что Астерий называл важнейшей миссией. Элеацизм в Агрейне держался настолько шатко, что его вообще было трудно назвать полноценной верой. Несколько небольших общин в городах, отдельные семьи переселенцев, пара купцов, на всякий случай почитающих сразу нескольких богов, и несколько знатных домов, с которыми наставник почему-то связывал особенно большие надежды.
Когда впереди наконец показалось поместье Борнемисов, солнце уже медленно склонялось к горизонту, окрашивая камень в медно-золотые оттенки. Резиденция больше напоминала крепость, чем дом знатного рода. Высокие серые стены словно вырастали прямо из плоскогорья, над ними возвышались башни со знаменами, а тяжелые ворота выглядели так, будто пережили не одну осаду. Даже отсюда становилось ясно, что с этим домом стоило считаться.
Еще отсюда было прекрасно слышно, что внутри идет праздник.
До Доминика долетали музыка, смех, звон кубков и такой многоголосый гул, словно за этими стенами собралось не одно благородное семейство, а добрая половина герцогства. Несколько раз над стенами прокатывался особенно громкий хохот, а потом кто-то начинал петь, и ему тут же принимались подпевать остальные. Похоже, очередная победа над вейдарами была событием, которое агрейнцы отмечали с не меньшим размахом, чем в других землях праздновали свадьбы или рождение наследников.
Доминик некоторое время молча смотрел на крепость, затем медленно спешился. Ноги после долгой дороги неприятно ныли, спина отзывалась тупой болью, а желудок в очередной раз напомнил, что его владелец толком не ел уже несколько часов. Сейчас пресвитер больше всего на свете хотел горячей пищи, воды и возможности наконец смыть с себя дорожную пыль. Вместо этого ему предстояло начинать обращение целого герцогства. И почему-то Делакруа был почти уверен, что Астерий, отправляя его сюда, прекрасно понимал, насколько сильно его ученик возненавидит эту поездку.
Подойдя к воротам, он несколько раз ударил железным кольцом.
Ничего не произошло.
За стенами по-прежнему звучала музыка.
Доминик подождал немного и постучал снова. На этот раз ему показалось, что внутри кто-то даже не услышал стука, потому что почти сразу раздался новый взрыв хохота. Тогда пресвитер медленно закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он пересек море, проехал половину Кальдарии и несколько дней трясся в седле по этим проклятым дорогам только для того, чтобы сейчас его не могли услышать из-за пьяного праздника.
Подавив желание сказать что-нибудь крайне недостойное своего сана, Делакруа вновь поднял руку и ударил кольцом по воротам уже с такой силой, что звук раскатился по двору подобно удару колокола.
На этот раз его услышали.
Спустя некоторое время изнутри наконец донеслись шаги. Неторопливые, даже ленивые, такие, какие бывают только у человека, абсолютно уверенного, что ничего срочного за воротами происходить не может. Затем открылось небольшое смотровое окошко.
На Доминика посмотрели.
Доминик посмотрел в ответ.
Несколько секунд они просто молчали, пока за спиной привратника вновь не раздались смех, звон кубков и очередная песня.
— Чего надо? — наконец поинтересовались из-за ворот.
Делакруа почувствовал, как внутри медленно поднимается усталое раздражение. Однако годы, проведенные в храме, научили его одной простой истине: чем хуже ты себя чувствуешь, тем безупречнее должны быть твои манеры.
Поэтому Доминик спокойно выпрямился, поправил ворот своего облачения и принял самое вежливое выражение лица, на какое только был способен.
— Меня зовут брат Доминик Делакруа. Я пресвитер элеацизма и прибыл в Агрейн по поручению своих наставников.
Он ненадолго замолчал, а затем с безупречной учтивостью добавил:
— И я искренне надеюсь, что ваше празднование победы над вейдарами еще не достигло той стадии, когда уставших путников оставляют ночевать под воротами.