Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

Сценарий этой катастрофы не был похож ни на один, с которым когда-либо приходилось сталкиваться их планете. Но, как и в любом из них, мир не рухнул за одну ночь. Он просто перестал притворяться устойчивым.
Сори не спала. Не потому что боялась. Страх — это активная эмоция, у неё есть направление. То, что пришло ночью, было другим. Это было ощущение, что реальность больше не обязана подчиняться правилам.
Утро не принесло облегчения. Оно просто сделало всё видимым.
Ночь позволяла страху быть абстрактным. В темноте любой звук можно списать на воображение. Утро же беспощадно: кровь становится цветом, крики — голосом, вина — именем.
Ещё вчера новости выглядели как плохой маркетинг катастрофы. Люди кричали, спорили о конце света и возможном спасении. Сегодня крики зазвучали в другой тональности.
Она долго сидела у стены пустой комнаты, прислушиваясь к звукам здания. Лифт, который больше не ездит. Шаги. Удар. Слишком резкий, чтобы быть бытовым. Самое странное — тишина между криками. В паузах всегда рождается осознание.
Сори вышла в холл позже остальных. Не из трусости. Она просто знала, что хаос в первые минуты всегда самый громкий. А громкость редко равна смыслу.
Сори остановилась у стены. Та же позиция, что и ночью. Слишком знакомая. Но утро уже разоблачило ночь, а свет делал всё конкретным. На полу — следы. На лицах — бессонница. Запах металла стоял в воздухе, как плохо закрытая рана.
И боль. Женщина кричала.
Это был не просто крик. Это был звук, который рвёт пространство. Имя дочери повторялось снова и снова, пока не перестало быть словом. Она кричала так, будто мир ещё можно было уговорить вернуть её ребёнка.
Сори автоматически укуталась в анализ, как в кокон, в котором привыкла прятаться.
Факты: девочку не впустили, а матери не дали ей помочь. Но дверь не была полностью закрытой, иначе снаружи не лежало бы сейчас целых два тела. И монстр, всё ещё жадно вглядывающийся через щелки в, наполненный потенциальной пищей, холл.
Но для взбудораженной толпы и несчастной женщины имел значение лишь один факт: решение было принято одним человеком.
Она перевела взгляд на него.
Ли Ын Хек стоял напротив убитой горем матери. Слишком ровный. Лицо спокойное. Почти бесчеловечно спокойное. Сори знала этот тип выражения. Это не отсутствие эмоций. Это контроль утечки. Рационально.
Но рациональность плохо сочетается с материнским горем.
Толпа начала двигаться. Не физически сначала — эмоционально. Это всегда видно по глазам. Люди ищут простую модель мира. Причина. Виновник. Лицо, на которое можно направить хаос. Толпа мгновенно сделала то, что всегда делает толпа — она выбрала сторону боли.
Кто-то пробормотал: «Он не позволил открыть дверь».
Кто-то добавил: «Он решает, кому жить».
Опасная формулировка.
Сори почувствовала, как воздух в помещении меняет плотность. Когда лидер становится персонализацией трагедии, структура начинает крошиться.
Девушка мысленно разложила ситуацию. Если бы дверь открыли — какова вероятность проникновения? Сколько людей стояло за той дверью? Сколько жизней на другой чаше? Сколько бы живых людей сейчас осталось бы здесь? И остался бы вообще хоть кто-то?
Цифры были на его стороне. Но цифры не умеют говорить с матерями.
Решение было жестоким. Но логичным. Она не защищала его в своей голове. Она защищала причинно-следственную связь.
Женщина шагнула вперёд. В её голосе уже не было вопроса. Только приговор.
И Сори вдруг поняла: дело не в том, прав он или нет. Дело в том, выдержит ли группа этот момент.
Ын Хек не показывал эмоций. Он держался как стена.
Но Сори заметила деталь — слишком контролируемое дыхание. Он не холоден. Он удерживает.
Люди ненавидят тех, кто не выглядит сломленным. Им нужно видеть трещину, иначе они создадут её сами.
Можно было промолчать. Поступить как всегда: наблюдать, сделать выводы, запомнить динамику. Потом снять и выложить очередное видео, которое… Которое теперь годно лишь в качестве истории для потомков, если таковые вообще останутся.
Каждый новый день, каждый момент этой новой реальности менял всё привычное, стирая саму суть понятия «как всегда». Так больше не будет. И старой Сори тоже пора было бы исчезнуть.
Она почти осталась на месте. Почти.
Но Сори вдруг ясно поняла: если сейчас толпа решит, что он бездушен, она больше не будет его слушать. А без структуры Green Home не продержится и недели.
Она не чувствовала симпатии. Она чувствовала необходимость.
Женщина снова закричала. В её голосе уже не было просьбы. Было обвинение.
— Она погибла из-за тебя! Если бы я сразу побежала…
Сори оттолкнулась от стены. Иногда вмешательство — это не мораль. Это профилактика распада.
— Вы бы лежали сейчас рядом с ней.
Слова прозвучали чётко. Не мягко. Не резко. Просто как факт.
Несколько голов повернулись к ней, но она смотрела не на толпу. На женщину.
— Он выбрал между одной жизнью и всеми остальными.
Это жестоко. Но это правда.
— Он закрыл дверь, за которой стояли десятки людей. Если бы он этого не сделал, скорее всего, сейчас некому было бы его хоть в чём то обвинять.
Слова повисли в воздухе, как тонкая проволока.
— Вам тяжело. И я никогда не смогу понять в полной мере насколько. Но это был не выбор между добром и злом, — добавила она ровно. — Это выбор между одним исходом и несколькими.
— Вы хотите, чтобы он чувствовал вину? — Сори наконец посмотрела на Ын Хека. — Он будет. Но это не изменит результат. Как и факт того, что он спас вам жизнь. Всем вам.
И только тогда в комнате стало по-настоящему тихо.

— Как же быть, как же быть... — кончиком остро заточенного пера, Невилл постукивал по полированной поверхности стола красного дерева, а перышком касался губ. Он смотрел не отрываясь на портрет Северуса Снейпа, словно надеялся, что зельевар поможет ему разрешить дилемму. Бывший директор, лишь скрестив руки на груди иногда поворачивался в его сторону и смотрел недовольным взглядом. Наверное в этом что-то было, учитывая их обоюдное недолюбливание друг друга во время учебы гриффиндорца.
Безусловно в вопросе выбора преподавателя ЗОТС зельевар ему точно не помощник. Даже не одобрит, учитывая, как относились мародеры к Снейпу в юности, да и честно говоря Лонгботтом спрашивать портрет не собирался, еще не выжил из ума и своих мыслительных способностей хватит, чтобы наконец сделать верный шаг. Пергамент, что лежал перед Невиллом был девственно пуст, он еще не начал писать письмо. По сути это было третье по счету послание, которое должно было вот-вот улететь с верной совой в сторону дома профессора Люпина. Римуса Люпина.
Но нынешний недавно назначенный директор — медлил. Он просто не знал с чего начать. Это было...сложно. Не то что он не умел писать письма, вовсе нет, просто в его голове роились мысли, от которых наверное стоило отодвинуть и пергамент и саму мысль о возвращении Люпина в Хогвартс в сторону, но какой же он гриффиндорец, если не попробует еще раз. Причин почему Люпин ему отказывал могло быть бесчисленное множество, от недоверия до самобичевания по поводу своей пушистой проблемы, но Лонгботтома это честно говоря не волновало, ему нужно было, как ни прискорбно это говорить — занять ставку. И занять лучшим специалистом.
Но дело не спорилось. Просидев над пергаментов, в котором в лучшем случае появилось "Уважаемый мистер Люпин", он отложил перо в сторону и поднял из кресла. Что лучше всего способствует размышлениям? Правильно! Огневиски и огонь в камине. И желательно не у себя в кабинете, где переглядываются и шепчутся портреты, словно наблюдая и еще и сплетничают друг другу наверняка. Забрав с вешалки мантию, директор застегнул ее на серебристую застежку с глазами змейки как не по гриффиндорски, Нев и покинул кабинет, запечатывая его новым заклинанием.
Ночь выдалась на удивление тихой и ясной. Небо рассыпалось меридианом сверкающих звезд, выйдя из ворот Школы, Лонгботтом решил не аппарировать в Три метлы, а просто дойти туда пешком. Давно он не позволял себе роскоши гулять просто так, всегда находились какие-то дела и заботы, а вот сейчас как раз представился довольно неплохой повод подышать свежим воздухом. Поглубже надвигая капюшон подбитой мехом зимней мантии, декан Гриффиондора прибавил шагу, мороз выдался в этом году крепким, ощутимо пощипывая щеки и улыбаться, смотря на то, сколько за эти дни навалило снега.
Хогсмид сиял рождественскими огнями. Они переливались, добавляя снегу мягкого света, прыгая по нему разноцветными зайчиками, стояли убранные в невероятной красоты игрушки — стройные ели. На улице народу почти не было — время довольно позднее, но если представить, что сейчас лишь вечер, то можно услышать разговоры, толкотню, смех, даже перебрасывание снежками. В это волшебное время все готовились к празднику, покупали подарки, чтобы порадовать родных и близких, разговоров было только про Святочный бал, отчего у Невилла алели кончики ушей, потому что ненароком услышал беседу двух хафлпаффок, о том, как прореагирует директор, если она из них пригласит его на танец.
И смешно и грустно. Дойдя до паба, и постараясь не поскользнуться на неубранных ступеньках, молодой мужчина толкнул тяжелую дверь с бронзовым кольцом и оказался чуть ли не сметенным потоком теплого воздуха и жаром свечей. Посетителей в этот час было немного, обычно днем здесь не протолкнуться, поэтому даже не боясь быть узнанным, он снял капюшое и прошествовал к дальнему столику у окна, заказывая у подоспевшей мадам Розметы  — огневиски и стакан.
— И соленого сыра, пожалуйста.
Так будет легче думаться. По крайне мере Невилл на это очень надеялся.

Ленора-Хилз, Калифорния
осень, 1985

Солнечная Калифорния. Новая школа, новый этап в жизни. Здесь ни кто их не знал и видел впервые. Здесь у них был шанс начать все сначала. Без монстров, без бесконечного насилия над собой, без нужны выживать. Казалось, именно здесь у них была возможность наконец-то побыть теми кем они изначально и должны были быть, обычными подростками. Со своими мелкими проблемами, типа не выученной домашки или плохо написанной контрольной. Для всех здесь они были просто обычными братом и сестрой переехавшие из глубинки. Да, у них могут быть свои трудности с адаптацией. Но все это мелочи по сравнению с тем, что они пережили в Хоукинсе.

В коридорах школы царил хаос. Ученики спешили, толкались, громко обсуждали что-то. Это и была жизнь. Для Уилла в целом все это было привычно. Однако, в отличие от него, у Джейн подобного опыта не было. И даже несмотря на то, что она усиленно догоняла школьную программу, что бы без проблем поступить в старшую школу, с адаптацией ей явно было посложнее. Впрочем, Уильям поддерживал ее как мог. Старался объяснять что хорошо, а что не очень. Но это все равно не спасло их от звания чудаков. Уилл умел терпеть насмешки, плюс ко всему он был мальчиком, а их обычно учили справляться со своими трудностями самостоятельно, так что даже в Хоукинсе, когда только ленивый не обзывал его зомби боем, он просто молча это терпел, переживая где то в душе ощущение несовершенства, сублимируя негатив через творчество. Со временем он стал относиться к этому с иронией, да и Джонатан как то сумел убедить его, что на самом деле быть чудаком это даже хорошо, потому что нормисы скучные.

Друзей у них с Джейн особо не случилось. В ДнД Уилл больше не играл. Да он ужасно скучал по друзьям оставшимся в Хоукинсе. Он сохранил все те чувства, что связывали их компанию. Их безусловная поддержка, товарищество и командная игра.

Ужасы и кошмары прошлого, постепенно стирались. Сны становились крепче и светлее. Уильям больше не чувствовал того пристального взгляда, что заставлял его затылок покрываться мурашками. Он мог дышать спокойно. И Джейн кажется тоже, у нее больше не было нужды использовать силу, да она и не могла. Может это и к лучшему? Ни какое правительство больше не станет ее искать и заставлять работать на них. Делать, то что никакой подросток не должен. Убивать. Уилл иногда смотрел на Джейн и думал, какого это. Но никогда не спрашивал. Он просто знал, что раз она не сломалась, в ней все еще жил сильный дух. И несмотря на все то что она сделала, она все равно должна вырасти хорошим человеком. К тому же Джойс очень старалась, что бы воспитать Джей как обычную девочку. Естественно ни кто не стирал их прежний опыт. Но кажется здесь, в солнечной Калифорнии у них наконец-то появилась настоящая свобода. Впервые за эти последние пару лет ужаса и боли.

В гримерке пахло розами, пудрой и смесью духов, оставшейся на сценических костюмах. Зи сидела перед зеркалом и пыталась унять легкую дрожь — перед выступлением всегда накатывает легкий мандраж, а после — всегда слегка ноют мышцы и колотится сердце, волосы всегда чуть растрепаны, а макияж немного смазан. Со сцены этого, конечно, не видно. Не видно ни выбившейся пряди, ни съеденного слоя помады, ни затяжки на новых колготках. Кажется, будто всё это растворяется в свете софитов, будто сцена — это всегда свой особый мир, где не существует таких мелочных проблем, как, впрочем, и проблем покрупнее. Пока она на сцене, не существует Лиги, Драксайдов, не существует суперзлодеев, героев и всего за пределами этого зала.

Поэтому ей всегда нужно пару минут в гримерке, чтобы прийти в себя. Чтобы вернуться в реальность, где существуют несовершенства — начиная от затяжек на колготках и заканчивая суперзлодеями-психопатами вселенского масштаба. Она прикрывает глаза. Когда эйфория спадает, она может начать задумываться о том, как представление прошло там, по ту сторону, для зрителя. Была ли она достаточно хороша сегодня?

Строго говоря, она уже на том уровне, когда её представление будет хорошим в любом случае, но достаточно ли — вот вопрос открытый. Она не хотела становиться одной из тех, кто работает на автомате, кто находится на сцене физически, но в моменте — где-то далеко. Она могла понять таких артистов — для них это было всего лишь работой, средством заработка; в каком-то смысле, могла ли она осуждать их за то, что они поставили своё шоу на поток?

Но для неё это было больше чем работа, это было смыслом её жизни, наследием, искусством. Отец всегда говорил, что у них может быть десять представлений на неделе, но у зрителя оно, как правило, одно. И поэтому они должны выкладываться каждый раз, как в первый.

Зи выдыхает и приоткрывает глаза. Потом, возможно, она пересмотрит представление в записи и оценит свои навыки более трезвым взглядом. А пока ей стоило бы привести себя в порядок. Она тянется за палочкой — вообще-то она ей не нужна, и на сцене она использует её для визуального эффекта, но иногда хочется вернуться к классике. Тем более после выступления даже минимально тратить силы на направление энергии бывает слишком лениво.

Она планировала телепортировать цветы домой. Планировала переодеться и, может быть, выпить вина, а потом и самой отправиться домой. В конце концов, завтра у неё очередная репетиция, в конце концов, к новому концерту она должна быть в такой же отличной форме, как и сейчас.

Но она почувствовала его присутствие.

Она знала, что они когда-нибудь снова встретятся. Это был их персональный порочный круг. Просто почему-то она рассчитывала на какие-то более специфические обстоятельства. Сейчас же он просто вторгался в её магическое пространство, даже не особо скрываясь. Вероятно, он делал это намеренно. Не то чтобы Зи не заметила бы его, даже попытайся он скрыться.

Она кинула взгляд на розы. Вообще-то, она не то чтобы любила розы. Возможно, когда-то, а потом ей начали их дарить постоянно, как будто это её любимые цветы. Она никогда не понимала, почему именно розы, но всегда забирала их домой. Потому что это был подарок от её зрителей. Плохой или хороший, она не собиралась ими пренебрегать.

Но конкретно сейчас она была благодарна за то, что это именно розы. Именно тот сорт с особо острыми шипами. После долгого перерыва — идеально для их первой встречи. Зи кладёт букет к себе на колени и всё-таки поправляет выбившуюся прядь. Не ради него, конечно. Просто во время шоу всегда нужно быть идеальной. Осталось дождаться, когда скрипнет дверь гримерки. Она сняла магический барьер.
Не то чтобы он не смог бы пройти, даже если бы она его оставила.