Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

Это было предсказуемо. Ожидаемо. Так почему же все так удивились, когда это произошло? Когда он изменился, перестал изводить себя постоянным «хорошо-плохо», а начал просто делать то, что хотел делать? Зачем они пытались его вразумить, если Сэм уже проходил через все это? Наивные. Надо было сразу запереть, приковать покрепче или попытаться уничтожить. Хотя, кого он обманывает? Они бы не смогли. Никто из них.

А потому сейчас он – Дин – словно взбесившийся зверь, крушит обстановку бункера, потому как злость и ярость буквально застилают глаза. Потому, что попадись ему сейчас хоть кто-то под руку, тот рискует расстаться с жизнью в мгновении ока.

Часть его, кажется, еще пытается зацепиться за ускользающую, словно вода сквозь пальцы, человечность. Но и она постепенно замолкает, словно смирившись, на самом деле просто потонув в буре гнева. В океане его внутренней тьмы. Он хочет, пока еще хочет, чтобы они ушли. Отчаянно хочет, чтобы были как можно дальше от него. Потому, что среди них дети, потому, что они все – его семья. А он привык защищать свою семью. До конца.

Но чем больше времени проходит, тем злее он становится, и слепая ярость буквально выжигает его изнутри. Жажда убивать становится просто нестерпимой, и он кричит. Орет так, что глотку начинает нещадно саднить. И красные огни запертого бункера не помогают. Только больше раздражает. Глупцы. Решили запереть зверя, но вместе с тем – заперли себя с ним.

- СЭМ! Запереть бункер – не лучшая идея, ты не думал? – остаток самообладания уходит на попытку вразумить, помочь спастись. И вот уже настрой меняется, и на сцену выходит безразличие и даже некий азарт. – Я найду вас, детишки! – злорадный смешок срывается с губ, и этот момент, кажется, ставит точку. Жирную точку, отделяющую охотника от падения в бездну. Непроглядную бездну собственной души.

Очередной предмет мебели летит в щепки от удара клинком. Мало. Слишком мало. Нужна кровь. Нужна жизнь…

- Ну куда вы все разбежались, а? А как же веселье? Давайте, ну! Поиграем!

Он идет по коридору, когда из-за угла на него буквально налетает Шеви. Девушка, явно не ожидавшая чего-то подобного, врезается прямо в него и пытается отскочить, отстраниться. Не так быстро, красавица. Пальцы сами сжимаются на хрупких плечах, сохраняя дистанцию. Взгляд скользит по лицу, узнавая черты, познавая их заново.  Эта девушка вызывала у него теплые чувства. Должна вызывать. Но их нет. Нет ведь? Последняя капля человечности, словно утопающий за соломинку, цепляется за отголоски той теплоты, понимая, что если и это не поможет, то не поможет уже ничего.

- Далеко собралась, пташка? – взгляд блуждает по точеной фигурке и вновь возвращается к лицу. Скользит по губам, сжатым в тонкую нить, выдавая страх обладательницы. Поднимается выше, к глазам, и на них замирает. Там, в глубине карих омутов, плещется целая гамма эмоций. То, чего он сам сейчас практически лишен. Страх, нет, даже ужас, боль [это от удара?] и что-то еще. Что-то, отчего даже у него – еще не демона как такового, но уже почти не человека – слегка щемит где-то внутри. И вот этого «слегка» хватает на новую попытку. Он ослабляет хватку, позволяя ей вырваться. Сам отступает на пару шагов.

- Это было глупо. Смертельно глупо, - старательно сдерживается, чтобы вновь не потерять эту нить, этот шанс. – Чем вы думали, запирая бункер? Чем ТЫ думала, бросаясь сюда? – всплывший откуда-то из недр сознания страх грозит потопить хрупкий плот оставшейся человечности, уничтожая то, за что Винчестер еще пытается бороться. – Тебе нужно убираться отсюда. Разблокируй двери и ВАЛИТЕ ОТСЮДА! – буквально орет на нее, теряя самообладание. Ошибка, какая ошибка… Волна ярости мгновенно накрывает с головой. Метка на руке горит победно, жжет нестерпимо, нашептывает: «Убей!» И Дин подчиняется, не в силах противостоять. Делает замах, но в последний момент успевает перенаправить удар в первый попавшийся деревянный предмет – стеллаж со старыми книгами. Они сами поставили его сюда, это казалось удобным местом. Возможно, так и есть. Удар немного остужает пыл, что точно хороший знак в сложившихся обстоятельствах. Кажется, он даже разрубил пару фолиантов. Плевать. Рука по-прежнему горит, а Метка – шепчет. Ведь дерево и бумага – не та жертва, что нужна древнейшему проклятью. Лишь кровь способна хоть немного заглушить это безумие. Вернуть хоть крупицу покоя внутреннему зверю.

Он делает шаг назад, выдергивая клинок из древесины, пытаясь успокоить внутреннего убийцу. Палача. Он ведь всегда причинял людям только боль. Особенно близким, разве нет? Пытался спасать одни жизни, но рушил другие. Что же удивительного в том, что Метка Каина – знак первородного убийцы – так хорошо к нему прижилась?

Охотник [пока еще] разворачивается к девушке. Кажется, прошла целая вечность, но она даже не сдвинулась с места. Ступор? Упрямство? Последним он сам ее наградил, ведь так? Ведь Шеви – дар ему свыше. Разве может он ей причинить вред? Сможет? Он не хочет знать ответ. Потому, что уже знает…

- Какого дьявола ты еще здесь? – с рыком, едва балансируя на грани между рассудком и безумием. – ПОШЛА ПРОЧЬ!!! – заставляет себя оторваться от близости к ней и направляется в электрощитовую.

Он сделает все сам. Он пока может. Он сможет…

Вот он, нужный щиток. Поднять рычаг – отключить блокировку, открыть двери - выпустить добычу. Охота закончена. Все живы. Пока. Дин закрывает глаза и прислоняется лбом к стене. Холодный камень помогает расслабиться, собраться с силами. Нужно придумать план. Нужно придумать, как запереть себя или уничтожить, если это вообще возможно. Но сначала другая задача. Ну же, давайте, выбирайтесь отсюда.

Звук тяжелой двери ни с чем не спутаешь. Один – открыли, вышли на свободу, два – закрыли, здесь только он. Надеюсь, у вас хватит ума свалить. Дин прислушивается. Вокруг тишина. Кажется, он действительно в бункере один. 

Вот и все. Винчестер вновь врубает блокировку, полную – всю, о которой только знает. А затем разносит щиток и все рычаги. Если это и не удержит его внутри, то хорошенько задержит. Остается лишь надеяться, что Сэм найдет выход. Из всех них только он сможет справиться. Дин устало опускается вдоль стены на пол.  Закрывает глаза и несколько мгновений не чувствует ни-че-го.

Обращение нельзя предугадать. И крайне сложно контролировать. А уж если человек поддался на уговоры внутреннего монстра и обратился — неизвестно, в какой момент он сможет пойти дальше. Иногда это происходит очень быстро — так было у него. Ли Ын Хек раскусил лживость своей мечты, едва только очутился в ней. Их старый дом, живые родители, счастливая сестра и любимая девушка рядом. Настолько идеально, что ему бы очень хотелось во все это поверить. Так хотелось просто обнять всех и никогда никуда не отпускать. Но разве мог он столь эгоистично поступить, прекрасно зная, что его девочки — настоящие — сейчас в опасности? Разумеется, не мог. Все, что было ему дорого и реально, сейчас было там, в непрекращающемся кошмаре эпидемии монстеризации. И он просто обязан был вернуться.

Чего предвидеть он не мог — что по возвращении он перестанет быть тем, кем был раньше. И что приоритеты в его системе мира поменяют свой вектор. Чувства и привязанности потеряют свою ценность, оставив лишь рациональные стремления и холодный расчет. Не мог знать, но именно таким и был его путь. Теперь его интересовало лишь выживание, собственное и других таких же, как он. Если при этом можно было спасти кого-то еще — хорошо, если нет — тоже приемлемо. Моральные терзания и эмоциональные качели остались в прошлом, в его другой жизни, более ему не доступной.

Однако не все проскакивают этап монстеризации столь же быстро. Некоторые застревают, не находя возможность отпустить потаенное и двигаться дальше. Они продолжают скитаться в облике монстра, отдаваясь своим желаниям полностью. Но даже у них остаются какие-то инстинкты и стремления, продиктованные этой странной эволюцией. Например, защита себе подобных, кто по какой-то причине не может позаботиться о себе самостоятельно. В том числе при переходе на следующий этап обращения, когда наиболее уязвимы перед любой опасностью. Такой симбиоз помогает обращенным безопасно пережить перерождение и начать новую жизнь — уже в качестве неолюдей.

Перерождение. Именно оно и стало причиной того, что они заняли этот складской комплекс. Кучка разных монстров и пара неочеловек оказались временно привязаны к определенной территории. Никто из них не ищет проблем, но каждый готов защищать новое начало, если что-то пойдет не так, как должно. Если появится опасность. И главная опасность — это люди. Напуганные или озлобленные, они — источник агрессии и разрушений. Если они придут, возникнут сложности. И конечно, так и происходит.

Он замечает их слишком поздно, когда они уже заходят в одно из зданий. Уже темнеет и люди стараются быть как можно неприметнее. Непрошенные визитеры, на свою голову забредшие этим вечером на старый и на первый взгляд заброшенный склад. Трое парней и две девушки, двое — военные, если судить по форме. Они очень напуганы, измотаны, некоторые ранены. Все готовы защищаться и есть от чего. Вокруг них — целая толпа монстров всех мастей. Одни выжидают, высматривают слабости противника, другие уже в одном шаге от нападения.

— Не трогайте их, — обращается он к монстрам по сложившейся из-за обращения связи. — Эти люди заблудились. Есть шанс, что они не опасны, если им не угрожать. Нам не нужна эта битва, — и наблюдает, как агрессивно настроенные существа по всему складу успокаиваются, все еще готовые к атаке, кто-то сдвигается в сторону от незваных гостей, давая немного больше пространства в этом помещении. Ли Ын Хек переводит свой взгляд на людей. Они пока его не заметили — в той части здания, где он сейчас, темнее, чем там, куда успели пройти визитеры. Медлить нельзя. Если хоть один сорвется и нападет — никто из них уже не вернется домой.

— Не проявляйте агрессию, — произносит достаточно громко, чтобы все точно услышали, параллельно подходя ближе к ним, на более освещенный участок. — Они лишь защищают территорию. Ту, на которую вы вторглись. Не проявляйте враждебности и утром мы все разойдемся. Отпустить вас сейчас равносильно вашему убийству. Снаружи слишком много монстров, я не смогу остановить их всех. И кто-то из вас или все... Вы умрете. Однако, — он снова смотрит на них, проходя мимо каждого, но держась на расстоянии. — Держать вас силой никто не будет. Хотите уйти — ворота на западе открыты, через них проще всего покинуть комплекс. Может, вам и повезет, хотя я бы на это не рассчитывал.

От них буквально сквозит страхом и недоверием — во взгляде, в дерганных движениях, в направленном на него оружии. Неудивительно. Здание кишит монстрами и он, Ын Хек, — всего лишь один из них для этих перепуганных и измотанных людей. Некоторым нужна медицинская помощь, другие просто сжимаются от страха. Его взгляд скользит по последней девушке и... Замирает на ней. От неожиданности он останавливается. Смотрит пристально, слегка наклонив голову. Ли Ын Хек ее знает. И даже больше — она была важна для него раньше. В его человеческой жизни. И, если судить по ее рваному вздоху — она его тоже узнала. Хван Ха Ныль. Он помнит ее. Когда-то он ее любил. Когда понимал, что это такое — "любить". Когда это имело значение.

Сейчас же он смотрит на девушку перед собой и не может понять, как на нее реагировать. Их ничего не связывает с тех пор, как Ли изменился. Люди отказываются принимать подобных ему, просто потому, что они — другие. Это он успел усвоить за время своей новой жизни. И лучшее, что светит неочеловеку от таких, как она — непонимание и отвержение, а в худшем случае — попытка убийства. С этим он тоже сталкивался, и не раз. Тем не менее, девушка перед ним пока не проявила никакой реакции, ни положительной, ни отрицательной. Парень отмечает для себя, что она выглядит довольно неплохо, учитывая обстоятельства. Если она и ранена, то это не слишком влияет на ее способность крепко стоять на ногах. Правда, сейчас она, по всей видимости, находится в ступоре из-за их столь внезапной встречи.

— С какой стати мы должны тебе доверять? — неуверенный и не особо дружелюбный голос отвлекает его внимание от девушки. Ын Хек поворачивается к тому, кто говорит. — Кто ты? Очередной монстр, возомнивший себя переговорщиком?

— Я не монстр, — отвечает спокойно, глядя прямо в глаза. — Но я могу с ними общаться. Я не призываю меня слушать. Вы вольны сами решать - переждать или рискнуть. Снаружи опасно. Хотите биться с теми, кто внутри — подумайте еще раз. Вы мало что успеете, а ваши жизни оборвать — дело пары ударов. Вам нужен такой исход? Сомневаюсь. Вы выживаете уже довольно долго. Так подумайте головой,  — с этими словами он отворачивается от незваных гостей и отходит в сторону. Усаживается на уцелевший кусок какого-то стеллажа и просто наблюдает за ними. Мешать он не станет, но и нянчиться с людьми в его планы не входит. Главное — переждать эту ночь. Чтобы никто не помешал процессу перерождения в одном из соседних помещений. Никто и ничто. Цена не особо важна.

...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".