Маяк |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
espresso | real-life | houston, usa
☕️ ☕️ ☕️
🔅 хочешь — пиши полноценную красивую анкету, хочешь — приложи самый смешной мем
🔅 чистка по постам раз в два месяца
🔅 конкурсы, флуды и просто комфортное времяпрепровождение
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
20-25 лет
младшая сестра
что-то типа вайба дуа липы, камилы морроне, кендалл дженер?
моя любимая (тебе я этого, конечно же, не скажу) младшая сестра. тут уже надумался тебе сюжет, что ты будешь влюблена и встречаться с парнем, с которым в итоге буду мутить я (окак), так что сюжетом обеспечим. ИЛИ ты можешь быть не этой самой сестрой, и у нас будет ещё одна сестра, которую мы сольём, а ты будешь жить и я тебя буду беречь как зеницу ока. одним словом хочется родного человечка, давай придумаем нам в прошлом какой-нибудь пиздец, который нас свяжет-повяжет. по характеру ты та ещё бАнДиТкА, но как будто это всё внешнее, а внутри ты ранимый цветочек, требующий рядом такого бульдога, как тайлер. а вообще мы будем с тобой ходячим мемом "ближе брата и сестры никого нет!...".
мои материалы и псд на бусти
28-30
друг(?) с уничтожающим чувством вины
lewis pullman (or yours)
для того, кто собрался всю жизнь спасать людей, ты плохо продумал главное — кто будет спасать тебя?
бобби всегда был хорошим. он пытался радовать мать, приносить хорошие оценки из школы, даже готовить довольно рано научился. отец их бросил, когда бобби было лет 8. они остались вдвоем с матерью, вместе против всего мира. она много работала, чтобы их обеспечить, а сам бобби был предоставлен самому себе. делай что хочешь, беснуйся, срывайся на мир за все свои горечи и потери.
но он не мог подставить мать. она вечно уставала, едва могла проверять его домашние задания, поддерживать в моменты нужды. но она была рядом. бобби хотел ей помочь, делал все по дому, даже следил за её здоровьем. школа, конечно же, проседала немного. не потому, что он был плохим учеником, нет. бобби всегда был хорош в учебе, но не всегда мог справиться с собственными эмоциями. что делать дальше, куда идти? какое у него может быть будущее вообще?
ему нравилось помогать другим, быть нужным и полезным. бобби искал тепла, признания, ему хотелось почувствовать себя на своем месте. кто-то из маминых друзей посоветовал ему податься в парамедики. он уже знал базу; как-то пришлось ухаживать за матерью в момент её болезни, да и престарелой соседке помогал по доброте душевной. бобби хорошо справлялся со стрессом, он не терялся в чрезвычайных ситуациях. тяжелее было просто оставаться на месте и слышать свои собственные мысли, уничтожающие и загоняющие в угол.
учиться было тяжело, в основном потому что он не мог работать во время учебы. а деньги всегда нужны были, мать уже не могла работать как прежде. но она поддержала его в начинаниях, убедила в том, что это правильное решение. никаких оправданий не осталось, сомнения оказались слабее собственных желаний. через год учебы бобби стал парамедиком, присоединился к группе быстрого реагирования, сблизился с командой пожарных. джона грейвз был к нему добр, он был капитаном пожарной бригады и часто брал под крыло таких потерянных птенцов — пожарных, парамедиков. тех, кто был с ним рядом и мог еще чему-то поучиться. у него появилось две семьи — команда грейвза и группа парамедиков, с которыми он работал на выездах. он нашел свое место, но с тем и обнаружил в себе страх их потерять...
он тяжело переживал потери на работе, но продолжал идти вперед. ходил на терапию, как хороший мальчик, учился отпускать. но это было проще, ведь он терял не близких людей. бобби вечно проверял давление матери, следил за её лекарствами, повторял грейвзу следить за сердцем. что будет, если он потеряет кого-то из них? боб надеялся никогда не узнать. или хотя бы получить больше времени на то, чтобы примириться со смертностью близких ему людей. но судьба была слишком жестока.
джона умер на его руках. пожар был слишком сильным, дым — слишком густым и токсичным. грейвз рванул спасать ребенка, не услышав до конца, что в дом входить больше нельзя, а сам бобби смог к нему добраться только потом. но было слишком поздно. он до последнего пытался откачать близкого ему человека, единственную фигуру отца в его жизни, раз за разом обвиняя себя в невнимательности, в невозможности обмануть смерть. была ли в этом его вина? конечно нет. но до бобби никто не смог достучаться, чтобы донести эту мысль... до неё.
бобби и марси всегда были друзьями. точнее, они стали друзьями после того, как её отец привел нового "птенца" в дом. для марселлы всегда было забавным то, как сильно её отец тянулся к таким потерянным хорошим ребятам, он хотел сделать мир лучше. своего сына воспитал же как-то, почему не поделиться знаниями с другими? так бобби и стал частью семьи, хоть и посещал их дом редко.
после смерти главы семейства боб стал захаживать чаще. он чувствовал вину и все еще надеялся её искупить единственным известным себе способом — заботой. но пока он помогал миссис грейвз, марси заметила, что помощь нужна была и ему самому. они сблизились, часто обмениваясь воспоминаниями о джоне, о детстве, страхах и сожалениях. он был откровенен во всем, кроме очевидного — бобби боялся сказать вслух перед всем семейством, что все пошло ко дну из-за него. возможно он бы смирился с этим, отошел бы подальше, но случилось неожиданное.
пришло известие о смерти родного отца. тот мудак оставил ему наследство, какую-то его часть. то ли в наказание за что-то, то ли чтобы искупить собственную вину перед ним. марси была рядом. она знала, что это такое — потерять отца, но... она не сможет понять чувств бобби, если он сам ей не расскажет.
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
40-42
лучшая подруга, бывшая, почетная тетушка сына, executive chef моего ресторана LEVIN Bistro
emily blunt
мы знакомы больше двадцати лет. выигрыш в «мастер-шефе», два ресторана в хьюстоне, своя передача на foodnetwork через пару месяцев и статус успешного шефа – всё это появилось много позже. а тогда, когда мы встретились, я был на самом дне. раздавленный нелепой, страшной трагедией, лишившей меня жены, я остался один на один с трехлетним майло и пустотой. слабослышащий повар, слишком часто меняющий забегаловки в хьюстоне, заинтересовал тебя.
ты помогла мне выстоять. наш короткий, безумный роман быстро перегорел – мы оба слишком сильно горели на работе, но из его пепла родилось то, что прочнее любого брака: железобетонное, абсолютное доверие. ты помогала мне растить майло, и ты же стала единственным человеком, которому я смог безраздельно доверить свой второй, самый масштабный бизнес.
твоя младшая сестра родилась слабослышащей, и для тебя язык жестов никогда не был экзотикой или обузой – ты росла в этом, ты знала, каково это – пробивать стену непонимания. наверное, поэтому на кухне тебе не нужны были лишние слова. мы сразу стали говорить на одном языке.
сегодня ты – executive chef в моем levin bistro. мой самый надежный тыл и мое «громкое сердце» на публике. пока я собираю тарелки в тишине своего флагмана, ты управляешь огромной командой, воюешь с поставщиками и держишь марку. нам не нужны записки – мы общаемся на бешеной скорости одними жестами и полувзглядами. ты научилась понимать мою тишину лучше, чем кто-либо на этой земле.
приходи. мне не справиться с этим миром без твоих рук и твоего голоса.
мои материалы и псд на бусти
26-27 лет
жена
willa fitzgerald
энни очень хороша собой — бобби может очень легко представить себе её в коктейльном платье, на каблуках, с высоко зачёсанными волосами, бриллиантами в ушах и жемчугом на шее, в лобби роскошного отеля, посреди праздного смолл-тока, в эпицентре какого-нибудь высокорангового бранча. в какой-то лучшей жизни. в том из вариантов мультивселенной, в котором её мать не исполняла так и не получившую оскара роль вечной жертвы, а отец не колол себе героин в пах — в других местах у него вен уже не осталось.
энни оценивает бобби где-то на шесть из десяти. такое же убожество с нулевыми перспективами, как и все уроженцы её района, но что-то в нём есть. может быть, улыбка.
о, эта улыбка, будто бы принадлежащая человеку, который не видел в своей жизни ни одного дождливого дня.
в энни, должно быть, что-то фундаментально сломано, если то, что у них происходит с бобби, она расценивает как свой шанс. возможность начать жизнь с чистого листа.
проще говоря — съебаться.
когда энни узнаёт о своей беременности, бобби уже судят. казалось бы, всё в этой ситуации — прямое показание к аборту.
вместо аборта её ждут скромная церемония бракосочетания прямо на территории тюрьмы, роды без поддержки и эпидуралки в душной палате больницы для нищих, редкие письма с той стороны увитого колючей проволокой забора, ещё более редкие свидания.
в рябом от диатеза маленьком личике софи, как две капли воды похожем на лицо бобби даже тогда, когда ей всего пара дней от роду, энни впервые в жизни видит что-то, похожее на смысл. гормоны, конечно, делают сумасшедшие вещи: энни до сих пор помнит, как убеждала тогда всех, кто был готов слушать, что её ребёнок, больше напоминающий тогда сморщенную курагу — самый красивый на свете.
сейчас софи, кстати, восемь.
то, что происходит у бобби и энни, уже давно больше похоже на пародию, чем на брак. энни знает, что он спал с другими. бобби делает вид, что не подозревает о том, что она не очень-то ждала его домой и совершенно точно не томилась в одиночестве — он просто благодарен ей за то, что она простила ему вторую по счёту отсидку.
энни медитирует над домашкой софи, когда в голову приходит неожиданная, давно уже подавленная мысль — интересно, подозревает ли бобби о том, каких сил ей стоит каждый день отказываться от идеи поджечь всё то немногое, что у них есть, и станцевать на пепелище.
вены фантомно чешутся на погоду. энни часто думает о том, что в конечном итоге её взрослая жизнь стала до тошноты похожа на жизнь матери — но на самом деле в глубине души она всегда была папиной девочкой.
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
25-29
младший бро
maybe rudy pankow
тревога пробирается под кожу, роется в голове — ржавчина разъедает железо изнутри, оставляя труху там, где когда-то держалась сталь. ему, кажется, что доверить свои мысли ═ вынуть ребра, одно за другим и разложить перед чужими глазами. ему страшно раскрыться, страшно, что не примут таким, какой он есть на самом деле.
джей, возможно, и себе признаться не сможет, где он бывает настоящим; он вообще существует?
он всегда молчит о проблемах, прячется под масками бравады, наблюдает за другими — и учится мимикрировать: шутит громче, улыбается шире, врывается в дом брата так, будто имеет на это право.
их последняя встреча, — тревор помнит, — происходит на пороге его собственного дома; она отдает гарью, и тем самым, ни с чем не сравнимым запахом загнанной в угол гордости — кисловатым, как металл под языком. старая кожа куртки скрипит при каждом резком движении. в воздухе висит недосказанное, густое, почти осязаемое — тронь, и сорвется в крик.
джей — заноза под кожей, что теперь гноится вечным сравнением. ведь именно он первым ушел из дома — когда хлопнул дверью.
— ты зачем приехал.
— соскучился, говорю же. проезжал мимо.
— четыреста миль мимо.
— ну да.
— и надолго.
— пока не прогонишь.
слова падают между ними, будто битая посуда. каждый обрывок фразы — осколок с острым краем: "вечно ты"— "не лезь" — "хоть раз в жизни". они не слушают, они режутся друг о друга. воздух скручивается в тугой жгут.
тревор трет переносицу — жест отцовский, подсмотренный когда-то, присвоенный теперь, — и это движение вдруг подсекает джея сильнее любого слова. он выплевывает то, что копилось годами: ты мне не отец, хватит смотреть, как он. тревор бледнеет — не от злости, от попадания.
молчание между ними тяжелое, как многотонная плита, — давит обоим на плечи, и ни один не решается ее сбросить.
джей пахнет бензином и дешевым пивом. он всегда недоговаривает, считает себя лучшим — у него много недостатков, которые он сам не научился до сих пор принимать. ему не нравится ни с кем делиться — поэтому тысячи шуток и на-пальцах-посчитать искренних фраз. у него острый язык и острый взгляд.
он любит саморазрушаться — через боль и через ощущение, что хоть это он контролирует: сам решает, как глубоко, сам зашивает потом, стиснув зубы. он любит скорость, риск, и ему точно нравится гореть: вкус адреналина, красный цвет заката, звук собственного сердца на пределе.
иногда ему все еще хочется быть хорошим — ну, или просто быть.
мои материалы и псд на бусти
27
брат
jacob elordi
утробное и тесное.
наша кожа соприкасалась еще в чреве матери. расплавленная кожа сейчас спаяна на смерть.
нам было тринадцать, когда ты сказал мне, что никогда меня не оставишь.
в коридоре пахло скисшим молоком. босые ступни жгло кафельным холодом, и ты хотел побежать, звучно шлепая пятками, лишь бы быстрее нырнуть в кровать под теплое одеяло с выбивающимися колючими ножками перьев, но сдержался.
ночью в приюте нельзя было шуметь.
нельзя читать с фонариком, нельзя перешептываться, нельзя ныть в подушку. за последнее тебя просто отмудохают. не воспитатели, нет. а те, с кем ты делишь комнату.
нельзя вставать с кровати, если тебе не по нужде.
и тем более нельзя идти в мальчишеское крыло, когда ты мальчишка.
я помню этот запах, он напоминал мне пятничный вечер три месяца назад. я запомнила этот день, потому что тогда отравилась сырниками, хотя скорее всего, это было каша. хотя если быть точнее- даже комочками в ней. мне выделили таз и позволили не вылезать из постели, пока не станет лучше.
но помню я это все не потому, что ты блевал сутками.
я помню, как тебе разрешили сидеть со мной допоздна. ты гладил меня по волосам — это было странно, потому что мне всегда казалось, что ты не слишком любишь тактильность. по крайней мере не так, как любила её я.
ты гладил меня по волосам и читал то, что нравилось тебе, вслух. какие-то недетские книги. наверняка что-то из классики. мне в голову приходит «грозовой перевал», но вряд ли это было именно это произведение. я слушал тебя и спала. а когда просыпалась — ты снова перебирал мои волосы, и снова читал.
я снова слушала.
что-то стянуло меня тогда внутри. я остановилась у дверей твоей спальни и заозиралась по сторонам, не понимая, чего испугалась больше: того, что меня сейчас стошнит, как тогда в сентябре; того, что меня кто-то застукает, и я буду вынуждена часами стоят коленями в гречку, а потом в воспитательных целях драить класс или что-нибудь еще; или того, что мне нужно было войти и обнять тебя под одеялом.
я не помнила, когда делал это в последний раз, и делала ли я это вообще. разве так можно?
несмазанные петли заныли. я хотела было застыть и передумать, вернуться в свою постель, но вместо этого наспех протиснулась в приоткрытую щель. мое тощее тело объяло теплом мальчишеского дыхания — тут и там, с головой под одеялами, чтобы сбежать от поцелуев зимы, твои соседи спали и видели сны о выдуманных родителях, подарках на рождество, ярмарках и фильмах по тв в разгар ночи. и только ты не ежился комком — наверное, тебе тоже не нравилось, что одеяло колется.
как и мне.
я скользнула к тебе и обняла со спины. моя рука нашла твою руку — я думала, что ты не заметишь, и, расплавленная жаром человеческого тела, прикрыла глаза. я чувствовала, как погружаюсь в дремоту, когда твои пальцы сжали мои.
все это время ты, кажется, не спал. будто ждал меня. будто тоже хотел воссоединиться. как были мы когда-то в утробе.
от этой мысли я сжала тебя так крепко, что из твоей груди вырвался невольный тихий выдох. будто я выдавила из твоих легких весь воздух и перекрыла теперь к нему доступ.
я была твоей, и ты сказал мне, что никогда меня не оставишь.
мои материалы и псд на бусти
28
чертов ублюдок
aron piper
я тебя ненавижу.
когда утренний кофе остывает, потому что мы в очередном звонке кричим друг на друга уже вот семнадцать минут.
ты смеешься мне а трубку: детка, выдохни.
(а я забыла, как, сука, дышать.)
я тебя ненавижу.
когда музыка басами бьет внутри грудной клетки громче собственного сердцебиения. когда чужие руки касаются кожи и у очередного тела совершенно чужой парфюм.
я тебя ненавижу.
когда ты ненавидишь меня тоже.
и все равно в этот же четверг, в половине третьего ночи, ты на пороге моего дома. потому что тебе тоже без меня никак.
я выдыхаю свое фирменное: чертов ублюдок.
а ты опять, сука, смеешься.
(я ненавижу твой смех столько же,
сколько ненавижу тебя самого.)
ты не умеешь проигрывать,
я этого делать попусту не люблю. мы, наверное, на этом и держимся.
у тебя всё намного проще. на очередной мой джином пропитый крик о том, что из общего у нас н и х у я, у тебя ответом только:
us? me and you?
we fuck like winners.
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
25-27
отражение
haley bennett
дженни меняет мужчин как перчатки. желательно, чтобы они были сильно постарше. еще было бы здорово, если богаче ее отца. совсем отлично, если им плевать на саму дженни.
причинять себе боль и рваться туда, где сделают это другие — ее все. джерри крутит пальцем у виска — но это не его дело. дженни с радостью напоминает ему об этом.
она с детства не принимает себя:
не красивая.
не хитрая.
не стремящаяся к небесным вершинам — словно, чужой ребенок в семье своих родителей.
не такая.
со временем, непринятие превратилось в смирение и выставление напоказ для всех всего того, от чего ее саму тошнит.
выставить напоказ свои раны, чтобы в них поковырялись грязными руками.
так проще, так легче, так больнее и это то, что надо.
мать таскает дженни по психологам, гуру, специалистам по духовной энергетике.
дженни всем тычет фак в лицо — ее все устраивает.
(пиздеж, ее не устраивает вообще ничего в этой жизни).
наверное, если бы дженни не была такой трусихой, она бы давно свела счеты с жизнью.
но ее смелости хватает только на то, чтобы опять срезать волосы, выкрасить их в какой-нибудь дурной цвет, закурить прямо у отца в кабинете и послать нахер нового мужика, который уже быстро надоел.
они хотят красивую картинку рядом. дженни хочет, чтобы кто-то послушал вместе с ней хайфеца и подискутировал о правильном наклоне скальпеля на хирургическом столе.
но они все, каждый поголовно, затыкают ей рот деньгами.
дженни, впрочем, не сильно горюет.
она находит все это в джерри, живущему по соседству. ей даже не нужно пробираться через изгородь, двери дома семьи радд для нее всегда открыты.
вроде как даже думали, что они поженятся. но у дженни и джерри только один план: не сдохнуть до тридцати в собственной рвоте, после шлифовки травой пары бутылок вина. дженни хотела бы еще как-то прославиться, громко, с дребезгом чужих битых сердец. джерри мечтает только о том, чтобы появился хоть какой-то смысл во всем.
они закуривают одну самокрутку на двоих и пьют бренди или виски с горла (какая к черту разница что в бутылке? главное, что они смогут отвлечься, забыться, каждый от своей беды с головой).
дженни собираются выдавать замуж. хорошая партия, отличный капитал семьи, репутация чистейшая. дженни скалится— скоро она вся будет в пятнах.
дженни не нуждается в подружках невесты. у нее есть шафер.
джерри помогает ей выбрать платье и через своих знакомых получить антидепрессанты. мешать их с алкоголем нельзя, но кто им запретит?
стоя на первой репетиции, джерри впервые замечает в глазах дженни безысходность и именно тогда он понимает, что все плохо.
мои материалы и псд на бусти
мои материалы и псд на бусти
от 45
родная мать
jessica lange
холодная вода омывает ступни, поднимается к коленям, лижет кожу подолом. соль оседает на губах, на ресницах, на внутренней стороне запястий. где-то очень далеко звучит чей-то знакомый голос.
пальцы замирают. душа за душу.
равноправный обмен.
(ее так учили: чтобы получить, нужно отдать.
нерушимый порядок любого события)
рядом — лицо под водой. размытое. уже не разобрать, где глаза, а где тени от водорослей. волосы расплываются в стороны, как чужие руки, как корни, как то, что не отпускает. кожа белеет, набухает, теряет возраст. не понять — младше или старше. не разобрать — все еще дышит или уже перестала.
можно было вытащить, можно было еще спасти, можно было бежать к людям, пока крошечное сердце еще трепещет под слоем соли и холода. вот только пальцы медлят — вода заполоняет легкие.
община поет. о славе. об избранности. о почестях. гимн о выжившей.
десять лет — долгих, как заупокойная молитва. среди детей. чаши, полные до краев. соль, брошенная через левое плечо. хор, поющий на выдохе. обеты, подписанные кровью.
руки, сложенные лодочкой, — прими.
колени, стертые до корки, — прими.
голос, сорванный в общий гул, — прими.
имя, стертое до номера в списке, — прими.
дети. их лица — как отражения в стоячей воде: тронешь — и пойдет рябь. их учат стоять ровно, их учат дышать в такт, любить всех одинаково и сразу, никого по отдельности. и ты учишься. ты любишь. и когда рябь успокаивается, проступает оно — то самое, мокрое, младше на пятнадцать лет. тогда руки тянутся, и любовь материнская — та, от которой не вырваться: пеленаешь слишком туго, прижимаешь слишком крепко к груди, гладишь по голове слишком долго, пока ладонь не вспомнит форму черепа под волосами. забота, от которой синеют губы. объятия, после которых не встают. колыбельная, спетая так нежно, что дыхание останавливается само, без насилия, просто потому что рядом так тепло и так тесно.
(иногда во снах ледяные волны оставляют гноящиеся раны на голени. иногда — маленькое заостренное личико легко вдавливается ногой в черные камни на дне)
три года — после: таблетки, тревожность, тяжелый год.
в углу спальни — маленький, мокрый силуэт. белесые волосы липнут к лицу, к шее, к плечам. не призрак. нет. совесть. она не исчезает, когда включают свет, не рассеивается от таблеток, не уходит от виски. по ночам просыпаться от удушья — легкие наполняются соленой водой, горло сжимается, пальцы хватают простыню, как илистое дно. дорогая ткань липнет к телу. чувство что-то случится встает в горле костью, пытаешься сглотнуть, и оно падает вниз, вспарывая пищевод.
черные тучи завихряются у самого горизонта. будет гроза. снова.
на закрытом собрании акционеров — снова она. черты, что так хочется забыть, но не выходит. кожа слишком белая для живого человека. волосы, что хочется убрать с чужого лица. она — предвестник. то ли иллюзия, то ли таблетки перестали работать. у вас у обеих шрамы и порезы душ ваших мертвых. твой смех хриплый, голосовые связки давно уже истощены до предела. улыбка разрезает лицо на два и в образовавшейся дыре сверкают клыки — такие же острые, что и взгляд.
она шутит. она ведет маленький, ни к чему не обязывающий разговор о квартальных отчетах. она размахивает руками. она смотрит — и в ее глазах стоит вода. по щиколотку. по колено. по горло. она говорит —
— кажется, я вас знаю.
(первое правило — не давать воспоминаниям управлять тобой)
мои материалы и псд на бусти
