Хуйня война, главное — маневры.
Фраза крутилась у Леры в голове уже несколько дней, в качестве успокоительного.
Помогало так себе, конечно.
И вроде даже Лера все понимала. Правда нечего было носиться по ночам, рвя гнилые глотки, когда надо было поесть, поспать, утром встать с новыми силами и сразу за трудовые подвиги. Которых от нее очень ждали. Вон, Саня все понял-принял и спокойно теперь шел домой, к этой своей, пахнущей цветами и травами.
У Леры дома пахло сырым речным воздухом и фастфудом. И лесом, конечно, но это уже было что-то на нормальном.
Понимание никак не помогало. Лере все еще хотелось летать молнией по лесам и уничтожать всю гниль, до которой могла дотянуться. Сегодня утром она даже попробовала беговую дорожку. Ей не понравилось.
«Ампер» был недалеко, такой, вариант на крайний случай. Шумно, смрадно, душно. Как в любом клубе. А еще там можно было попрыгать в толпе до тех пор, пока желание кого-нибудь загрызть не отпустит. Этим Лера и занималась, пока время не начало подползать к полуночи. И ее не попустило. После этого уже можно было выпить бутылку минералки, ром, еще бутылку минералки, еще ром, и пожрать как следует. Жареных пельменей, например. И когда Лере казалось, что аппетит ей не сможет испортить уже ничто, тут-то, конечно, аппетит ей и испортили.
Зайцеву в клубе она не сильно удивилась. Немного странно было его видеть тут, будто посреди праздничного торта положили дохлую крысу, но ладно. Захотелось мужику от трупов проветриться. Бывает.
От того, что было дальше, Лере удивиться хотелось бы.
Хотелось бы, чтобы Зайцев остался ворчливым хмурым спецом, который стоит брюзжит над телом, но дело свое знает, работать с ним в некотором роде приятно и беспроблемно. Чтобы он остался декорацией ментовских сериалов.
Но чертобулыжник качнул устойчивость декораций, светлый образ Зайцева задрожал, пошел пузырями, облупился. Из-под него лезла какая-то мутная дрянь, и Лера еще не знала, как ее назвать. Просто смотрела.
Просто смотрела, как Зайцев смотрит на эту пару.
Просто смотрела, как он встает.
Как подходит к мужику, как к быку на корриде.
Как ласково и нежно разворачивает его, чтобы тот снес к чертям одинокий женский силуэт. Вряд ли плачущая женщина хоть когда-нибудь осознает, что за секунду ее сделали тореадором.
Лера почти дернулась, когда он замахнулся.
Сука. Сука, подумала Лера, но смотрела не на быка.
Она смотрела на Зайцева и на восторг на его кривом ебальнике.
На долю секунды ей захотелось возить его еблом по асфальту, пока от этого ебла ничего не останется.
И пока она обдумывала, как это сделать (март месяц, еще пойди асфальт найди), Зайцев снова поднялся.
Ему было мало.
Вспыхнувшую керосином драку тут же бросились сдерживать. Ревущего быка оттащили друзья, Степа сыграл в благородство еще раз и отошел сам. Охрана покрутилась, бычару вывели.
Степа стоял героем, осталось красные плавки натянуть.
Блядский спектакль областного драмтеатра.
И от этого спектакля Лера что-то чувствовала. Лера чувствовала чувства.
А еще сожаление, что так нажралась.
Но может хоть не убьет его.
Убить — хотелось.

В туалете бара свет такой, как надо. Мутный, подстертый, выводящий на первый план вонь. У кого-то, кто ссал здесь минут 10 назад, проблемы с почками.
У Зайцева проблемы с головой, а значит, рано или поздно, голову эту оторвут. И будет другой судмед стоять над телом и жаловаться, что позвоночник еле достали.
Лера подпирает дверь и ждет, пока Зайцев закончит.
Она никуда не торопится.
Она запрещает себе торопиться, иначе голову Зайцев потеряет сегодня. Лера догадывается, что это та граница, которую переходить нельзя.
— Понравилось? — спрашивает Лера, когда Зайцев замечает ее в зеркале.

Добрым словом и кулаком можно добиться большего, чем добрым словом.
Не туда она воюет, как же. Ссыкло ебучее.
Один удар расквасил Зайцеву не столько лицо, сколько картину мира. Ту самую картину, где он стоит, ухмыляясь, и чувствует себя богом.
Примерно этого Лера и добивалась.
Бог умер.
Так говорил Ницше, ей один аспирант на допросе рассказывал.
И все равно удивилась, как легко Зайцев опрокинулся из своего «Ну давай, че ты» в «Блядь, ты че».
Хотя чему удивляться, как раз гниды так себя и ведут. Не характерна, понимаете ли, для них сила духа и воля к победе.
Жаль.
Если честно, Лера предпочла бы долго и мучительно ломать его об колено, а не смотреть на сразу трясущегося и причитающего. Вот настолько он ее выбесил.
Ладно, жричедали, Лера.
Зайчика, например.
Лера придвинулась ближе, чтобы, поведя носом, вдохнуть металлический запах крови, перемешанный с флером морального потрясения. И почувствовала, что пахло чем-то еще. Чем-то, что отражалось в его расширенных зрачках.
— Ты гнида, — тихо сказала Лера, — потому что ты подставил другого человека, зайчик. Женщину. А потом стоял, смотрел, получал удовольствие. Прежде чем выебнуться, какой ты дохуя герой. Зайчик, ты не герой. Мне до сих пор не верится, какое ты бессильное уебище, зайчик. Понимаешь?
Ей и впрямь не верилось. Не будь она волком, она не подошла бы так близко. Оставила бы шанс, что не совсем смялся этот бумажный кораблик. Скальпель в печень — никто не вечен, что-то такое. Но по условиям игры, никакой скальпель зайчику уже бы не помог.
Зайчику уже ничто не поможет.
— И тебе это нравится, зайчик.