Доктор слушал. Но не разговор с Мисси. К нему он все еще подбирал слова в своей голове, тяжелые и неповоротливые, как галлифрейские менгиры. Он слушал тишину в своей ТАРДИС, нарушаемую лишь гулом ядра и ее шагами где-то там, среди библиотечных стеллажей. Эта тишина была новой. Раньше ее заполняла пустота после ухода Клары, которая была так важна, но память о ней была заблокирована в голове Доктора, потом навязчиво-бодрый оптимизм Билл, который он так старательно имитировал в ответ. А теперь здесь была она. И тишина вокруг нее была иного качества, напряженная, заряженная, как воздух перед ударом молнии. Постоянное ожидание подвоха, резкого удара, ножа воткнутого в спину.
Он выбрал Кровардию не случайно. Не из-за красоты или простоты задачи. Он выбрал ее потому, что проблема «Гармонии» казалась зеркалом. Отражением того, что может случиться, когда сложный, прекрасный разум, созданный для созидания, начинает разрушать себя изнутри от боли, которую не может выразить иначе как актами уничтожения. Это была работа для хирурга, способного оперировать в сфере эмоций и кода. И у него на борту был единственный в галактике специалист по совмещению этих двух категорий. Хирург-садист с безупречным почерком.
Когда ТАРДИС, фыркнув, материализовалась в утробе инженерного блока, и на них, задыхаясь, налетел Элиан, смотритель «Гармонии», слишком юный, чтобы разбираться хоть в чем-то, но столь активный, что его захотелось немедленно связать, Доктор почувствовал знакомую, почти успокаивающую волну раздражения.
— Наконец-то вы прибыли! Я посылал заявку еще три недели назад! Это катастрофа, это конец, если вы не поможете, то Кровардию придется полностью закрыть. И тогда я пропал. Я Элиан, кстати.
«Ремонтники». Да, конечно. В глазах этого человека он увидел ту самую простую, мучительную надежду, которую сам он давно разучился испытывать в чистом виде. Надежду на то, что придет кто-то умный и починит сломанный мир. Ирония, горькая и круглая, как пилюля, застряла у него в горле. Он-то привел с собой того, кто специализировался на доведению до поломок.
Элиан повел их к шлюзу, отбивая шаг, стараясь, чтобы звук его каблуков заглушал нарастающий гул из-за дверей. Но когда шлюз открылся, все посторонние звуки померкли.
Доктор и Мисси услышали ее. «Гармонию».
Это не был звук машины. Это была симфония, сошедшая с ума. Виолончели разума, разрывающиеся на струнах мигрени. Флейты данных, захлебывающиеся ядовитым искажением. И барабаны. Всегда эти проклятые барабаны — но не ровный, навязчивый ритм сковельских передач, а хаотичная, судорожная дробь агонии. Она билась в такт этой дроби. Она была ею.
Боль. Чистая, нефильтрованная, излучаемая в эфир боль разумной системы. Она ударила в Доктора, как физическая волна. Он видел, как вздрогнул Элиан, привыкший к этому, но не защищенный. А что чувствовала она? Что слышала Мисси в этом какофоническом реквиеме? Улавливала ли за болью изящную архитектуру кода, прекрасную и сложную, как готический собор, или же ее слух, вечно настроенный на частоты власти и контроля, выхватывал лишь слабость, уязвимость, которую можно было использовать?
Доктор не повернулся к ней сразу. Сначала он дал боли «Гармонии» пройти сквозь себя, позволил древним инстинктам целителя и воина оценить масштаб катастрофы. Потом, когда живая стена перед ними сжалась в спазме, выплеснув ядовитое облако, он отреагировал автоматически, телом заслоняя ее, видя, как Элиан немедленно и уже явно привычно прячется за дверью. Ему ничего не угрожала. Им с Мисси впрочем тоже, но инстинкты, есть инстинкты.
Отряхивая пиджак, Доктор наконец посмотрел на Мисси. Какая-то часть его, та, что все еще помнила маленького мальчика у ручья с серебряными листьями, хотела задать вопрос: «Слышишь? Слышишь, как она страдает?». Но та часть, по мнению Доктора была глуха и нема с тех пор, как он сам сбежал с Галлифрея.
— Скверный характер, — заметил Доктор, глядя куда-то в пространство над ее плечом. — Агрессивная, необщительная, мучается сама и мучает окружающих. Напоминает кого-то. Не находишь?
Он позволил словам повиснуть, отдав их на растерзание воюющим виолончелям и сбившимся барабанам системы. Это был старый, избитый паттерн. Вызов. Ожидание колкости в ответ.
Он медленно перевел взгляд на нее. Его лицо было лишено привычной гримасы раздражения или театрального сарказма. Только усталая ясность, как у горы, видящей надвигающийся шторм.
— Диагноз, полагаю, ты поставила еще пять минут назад, — его голос, обычно такой резкий, звучал приглушенно, почти растворяясь в звуках агонии вокруг. — Все сложно. Все болит. Вселенная, как всегда, умудрилась пораниться об острые углы собственных амбиций. Обычное дело.
Он сделал маленькую паузу, будто прислушиваясь к диссонансному хору.
— А вот теперь — интересный вопрос, — Доктор посмотрел прямо на нее. В его глазах не было ни вызова, ни поучения. Было тяжелое, натянутое, как струна, ожидание. — Не «что с ней не так». А… что с этим делать. Каким будет лечение?
Он не улыбнулся. Не подался вперед. Он просто стоял, передавая ей тишину внутри этого гула. Озвучивая вопрос. Не как учитель — ученику. А как… как один одинокий, древний дурак — другому. Зная, что ответа у него нет. Зная, что скальпель в ее руках может быть орудием пытки или кистью художника, и он не будет ее сдерживать сейчас.
— У меня есть теории, — добавил Доктор вдруг. — Много теорий. Можно попытаться перезаписать болевые центры. Можно изолировать зараженный код. Можно просто громко крикнуть «замолчи» и надеяться на чудо или поискать кнопку перезагрузки, — он мотнул головой, отвергая все эти варианты. — Но я не спрашиваю про теории. Я спрашиваю… что ты здесь слышишь. И что из этого стоит… сохранить.
Никаких условий. Никаких «правильных» ответов. Лишь признание: ее слух настроен на иные частоты. И впервые за очень долгое время он был готов не осуждать то, что она может на них услышать.
Когда он спросил «Каким будет лечение?», Доктор спрашивал не только о «Гармонии». Он спрашивал обо всем. О ней. О себе. О том, можно ли что-то исцелить, не разорвав на части, и можно ли доверить скальпель тому, кто привык резать по живому. Ответа он не знал. Впервые за долгое время он действительно не знал, что будет дальше. И в этой неуверенности, горькой и странной, была единственная надежда, на которую он еще способен.

«Я ждала...» — звуки голоса Билл, который почему-то кажется таким знакомым даже несмотря на то, что теперь это голос автомата, застывают в воздухе и заполняют все пространство между Доктором и теми троими, на кого он смотрит с таким недоумением и болью. Билл протягивает к нему руку — и, вроде бы, только тогда он начинает по-настоящему что-то осознавать. Ужас и вина в его взгляде становятся невыносимы.

Несмотря на всю неуместность этого, Мисси вдруг ощущает тупой укол обиды. Ведь ничто похожее не мелькнуло в глазах Доктора ни разу, когда сама она пыталась в их первые встречи заговорить о последнем ее заточении на Галлифрее. О той глубоко запрятанной где-то в глубине души надежде, в которой сам Мастер тогда ни за что не признался даже самому себе, что на этот раз Доктор вернется за ним и найдет способ помочь. В конце концов, разве не в этом заключалась клятва, данная их первыми воплощениями друг другу еще в юности? Мисси уже не помнит произнесенных тогда слов, но ей кажется, что там определенно было что-то про вечную дружбу и бесчисленные звезды, а еще про готовность делить тяготы пути и не оставлять другого наедине с космосом... Или это всего лишь искажение памяти, которая уже не в силах удерживать такое количество мельчайших деталей о ее многочисленных и весьма насыщенных жизнях?

В каком-то смысле надежда на вмешательство Доктора даже сбылась, вот только сам тот продолжал настаивать, что и не думал тогда о дражайшем враге, а единственной его целью было лишь спасти свой собственный дом — Галлифрей. И ни капли вины или сожаления, лишь одна неприступная отстраненность. Так что даже дальнейшее спасение Мисси из лап палачей и на удивление благодушные попытки ее «перевоспитания» вызывали серьезные сомнения в том, а чего же хочет Доктор на самом деле? Действительно ли он заботится о ней или просто одержим очередной героической идеей о том, как уменьшить количество зла во Вселенной?

А ведь когда-то, и даже еще не так давно, все происходящее с Мастером, казалось, вызывало в Докторе самый живой отклик. Чтобы привлечь внимание нужно было только выкинуть что-то необычное, из ряда вон. Правда, Доктор рано или поздно пресыщается всем. Поэтому место всяческих фокусов с течением времени постепенно заняли жестокости и игры с жизнью и смертью их обоих, что неизменно пугало и заставляло вернуться к Мастеру хотя бы затем, чтобы его успокоить, ну или просто... остановить. Теперь же перестало действовать решительно все. Даже на собственную смерть и гибель заклятого друга Доктор наверняка взирал как на незначительную часть несравненно более масштабной и важной картины.

Единственным способом «достучаться» до Доктора осталась лишь игра с его так называемыми спутниками. Та самая излюбленная их игра, когда Мастер заставлял заменивших его «новых и лучших» приятелей пройти через нечто похожее на то, что довелось пережить ему самому. И потом с мучительным восторгом наблюдал за тем, как Доктор наконец-то ощущает те самые эмоции, которые и полагается испытывать, когда страдает твой друг. Правда, в этой игре Мисси еще старалась быть великодушной и обходиться без лишних жертв, например, щадя и даже по-своему защищая Клару. Ее прошлое воплощение — куда беспощаднее, а потому... бедняга Билл!

Она слишком близко (причем даже вряд ли по собственной воле) подошла к Доктору и так скоро вынуждена расплачиваться за это. Теперь она — уже не та немного нелепая и не в меру бравая девчонка с Земли, а киберчеловек и часть той силы, с помощью которой Мастер нанес Доктору свой предварительный удар. И Мисси, даже если сама этого не помнит, то все равно виновна в уроне ничуть не меньше, чем ее прошлое воплощение. А ведь Билл не так уж сильно от них отличается, ведь она и правда тоже ждала его... Этого старого идиота, который слишком занят собственной персоной и своими заумными рассуждениями о мире, добре и зле, чтобы нести ответственность за тех, кто ему доверился!

Полыхнувшая внутри ярость весьма кстати. Первый удар — самый трудный, но и он же — самый неизбежный и важный. Мисси во что бы то ни стало нужно успеть, пока в глазах Доктора еще не погасло удивление, а Мастер еще не достал свое собственное и куда более опасное оружие. Иными словами, пока неотвратимое противостояние не превратилось в мгновенное убийство. У кого из них первым могло бы хватить злости или отчаяния на такое? У Мастера, который долгие годы ждал расплаты? Или у Доктора, ослепленного болью от потери и предательства? Неважно. Главное лишить Доктора способности, а Мастера необходимости драться в полную силу. И еще, разумеется, убедить всех присутствующих в том, на чьей она теперь стороне.

Как всегда послушно и бесшумно ее зонтик взлетает вверх и обрушивается на голову Доктора, нанося ощутимый, но еще недостаточный для потери сознания удар прежде, чем Мастер бросается в атаку. А потом она чуть отступает, чтобы увернуться от ответной агрессии, и временно застывает в бездействии как ядовитая змея после укуса.