Падме шла по глянцевым коридорам, начищенным до белого блеска, и невольно думала о том, как много сил тратилось лишь на то, чтобы пустить пыль в глаза; если бы власть имущие Галактики тратили хоть половину этих усилий на поддержание порядка и экономического благополучия, миры существовали бы в гармонии закона и справедливости, не ведая нужды, но, увы, те, кто поднимался над прочими, нуждался в постоянном подчеркивании статуса, чтобы его коллеги, упаси Сила, не подумали, насколько «недостаточно» он хорош. О тех же, кто стоял теперь на самой вершине пирамиды, погружая вселенную в густую тень мрака, она настойчиво старалась не думать ни единой секунды….
Демократия умерла под гром аплодисментов; как теперь ощущали себя те сенаторы, рукоплескавшие объявлению о воцарении тирании, когда их свобода воли неумолимо зажималась дюрастиловыми тисками, нет смысла спрашивать. Они обречены влюбленными глазами смотреть на Императора, вторя каждому вздоху с его губ, чтобы не потерять последние крохи власти, которая впиталась ядом в жилы, словно наркотик; Бейл прав, никто из них не шевельнулся, чтобы попытаться изменить систему, не дернется и впредь. Военная машина Империи наращивала мощь, вытягивая из казны миллиарды кредитов, и очень скоро над каждой системой будет висеть боевой корабль, готовый в мгновение ока стереть местное правительство с лица земли. В том, что Палпатин ни секунды не стал бы колебаться, отстаивая своё, она не сомневалась. Он уже показал, на что способен….
Если абстрагироваться, им впору восхититься; умелый интриган и виртуозный политик, он обыграл их, обхитрил, поставил в неприглядную позу и торжествовал. Им не хватило ума вовремя раскрыть глаза, сопоставить факты, всем слишком нравилось, что проблемы Галактики решались чужими руками, позволяя не напрягаться, пить дорогие вина и тратить время на бесполезные дебаты, подчеркивающие чувство важности. Единственные, кто мог восстановить справедливость, безжалостно вырезаны, из десятком выжили единицы, растерялись по забытым Силой мирам, чтобы пронести бесценное знание дальше, хотя ни надежды не осталось, ни веры в лучший день.
В уголках стеклом застывших глаз навернулась влага; ей бы очень хотелось, чтобы верный друг Оби-Ван был рядом. Но он, как и Йода, избрал изгнание, не только, чтобы спастись, но, бывшая королева почти уверена, чтобы наказать себя за грандиозный провал тысячелетия. О, как она понимала его чувства! Эта боль никогда не утихала, не остывала в груди, жгла немилосердно на каждом вдохе; Падме помнила, как лежала на родильном столе, ослабшая, задыхающаяся, слыша писк младенца под грохот разбитого сердца. Помнила, как ею пыталась завладеть радость от осознания, что встреча с близнецами состоялась, что они здоровы, но потом… внутри поднялся какой-то ледяной жар, высасывая последние силы, словно огромный насос. Она будто вся истекала кровью, стремительно теряя способность бороться, хотя понимала, краем уха воспринимая, сообщения дроида о том, что «показатели в норме».
Она помнила тьму, застилавшую глаза; душа пустела, выжигаемая этим неведомым жаром, словно всю её суть вытягивали из тела, пока не пришли отчетливые мысли, звучащие неузнаваемо знакомым голосом: к чему бороться? Сдайся, признай поражение, отпусти себя в края, где боли больше нет, нет страдания, нет раскаяния. Там блаженная тишина, где ты забудешь всё, что мучает тебя. Она помнила писк приборов, пробившийся сквозь темный надгробный камень, опустившийся на грудь, и понимала угасающим сознанием, что дело плохо, но ничего не могла сделать. Не хватало сил.
Все говорили, что Падме Амидала – боец; утопая в вязком ледяном мареве, она не могла шевельнуть руками, ставшими неподъемными весом, чтобы проложить путь на поверхность, и темные воды, сомкнувшись над головой, уносили течением ко дну. Сознание тлело, сердце пыталось сделать последний удар, легкие готовились выдохнуть, чтобы не вдохнуть, и в крайней точке агонии она вдруг, сама позже не находя ответа, подумала… о муже. Каким-то отчаянным, вырвавшимся из потаенных недр разума, гласом испуганного ребенка, неспособная думать на грани лимба, взмолилась о помощи.
Ты обещал, что я не умру! Обещал, что этого не допустишь!
И почти угасла, когда неведомая сила вдруг толкнула наверх; упала тяжесть с рук, плеснула в разум ясность, даруя всплеском жажду сопротивляться. Чудо,- сказали тогда, - воля; сенатор передумала умирать. Но Падме до сих пор не нашла объяснения тому, что произошло тогда; кто из присутствовавших вмешался в, казалось, необратимый процесс, кто нарушил гармонию Силы настолько, что не хотел сознаваться? Йода, великий магистр? Оби-ван, старый друг? Она не допытывала, с покорностью принимая новую тайну.
Вот только смысл по-прежнему ускользал; не дано было много времени прижимать детей к груди, потому что магистр уверен: всем необходимо разлучиться, спрятаться, только так есть шанс ускользнуть от глаз Императора и его ищеек. Бейл, по мере сил, при встречах, случавшихся не так уж часто, позволял ей взглянуть, как жила малышка Лея, наполняя осиротевшее сердце мотивацией бороться; Кеноби не выходил на связь, и о судьбе Люка могла только надеяться. Однако, Органа намекнул, что на грядущем приеме есть делец с Татуина, тесно работающий с хаттами; грязные деньги не так мерзки, когда могли помочь благому делу. К тому же, с ним появлялся шанс под предлогом деловой поездки посетить песчаный мир.
Как бы ей не хотелось забрать малышей, материнский инстинкт требовал думать, прежде всего, о благе детей; боль разлуки невыносима, но её можно терпеть, зная: они в благополучии, в безопасности. Боль потери же не затмевало ничто, и Падме намеревалась принести любые жертвы, которые требовались, лишь бы не познать её снова…, не с ними.
Легкой поступью шла она по коридорам к богато украшенным дверям, шаг её почти беззвучен, движения сдержанны и плавны, взгляд холодно-безучастен; губы чуть приподняты уголками, добавляя крупицу жизни в каменное изваяние; скромно убранные волосы слегка покачивались вдоль спины под слабый шелест дорогой ткани. Проходившие мимо задерживали взгляд на невысокой женской фигуре, полной благородства и стати настолько, что ощущались в ауре, окружавшей её, но Падме фиксировала встреченные лица только периферийным зрением, отмечая потенциально знакомые или полезные. Она прекрасно подготовилась, штудируя списки приглашенных.
Перед ней открыли двери, приглашая внутрь; женщина не задержала шага, двигаясь с видом человека, который уверен в малейшем жесте и лишен суетности; однако, погрузившись в приятную атмосферу казино, созданную с помощью приглушенного освещения и ароматов, выдержка на миг едва не отказала бывшей королеве. Сначала сознание лишь краешком зацепило знакомое лицо, едва не пропустив мимо, но быстро исправилось, зацепившись, и все же повернула голову, не успев обдумать поступок, чтобы лучше присмотреться.
Её как льдом окатило; по позвоночнику прошлась волна мурашек. Сомнения не было: поднос с бокалами несла девушка, которую увидеть не возникало даже мысли. Радость вспыхнула, согревая внутренности, и серые глаза, замаскированные качественными линзами, вспыхнули теплым блеском узнавания, хотя секундой позже пришлось себя отругать: любые проявления чувств в таких местах дорого стоили. То, что Асока жива, безусловно, настоящее счастье, но, находясь здесь, рисковала, возможно, даже больше, чем «покойная» сенатор.
И потому она превратила поворот в остановку, подчеркнутое жаждой, вполне понятную любому гостю; когда Асока приблизилась, женщина мягко подняла руку, чувствуя, как соскальзывает по коже широкий рукав, обнажая запястье, и сдержанно, неспешно взяла один из бокалов.