Когда-то давно, практически, в прошлой жизни служанки королевы Набу были так схожи с ней, что в гриме вовсе не отличить, если не изучать каждую черточку; безликие тогда, с её смертью они обрели волю и самостоятельность, хотя, конечно, большому миру политиков оказались бесполезны. Их уникальные черты, когда-то полезные, превратились не более, чем в напоминание, ироничный призрак, сошедший с каменного постамента надгробия Падме Наберрие, чтобы шествовать по улицам, напоминая случайным зевакам о том, что потеряло Набу с приходом Имперского режима. Той, что осмеливалась бросить вызов любым захватчикам, посягавшим на суверенитет маленького мира, больше не существовало, а других героев не нашлось, и взгляд, случайно встретивший видение, лишь на мгновение вспыхивал надеждой, но молниеносно тух….
Сабе была самой преданной из них, хотя едва ли бывшая королева дерзнула упрекнуть хоть кого-то из своих служанок; она единственная знала, что её госпожа выжила, и, не задумываясь, пожертвовала собственным именем и историей, чтобы отдать их женщине, которую любила всем сердцем. Глубинка Набу стала её домом, когда Падме получила шанс на новую жизнь; удивительное сходство никого не беспокоило, когда звучало имя, в крайнем случае, для особо несведущих, добавлялось: «я была служанкой королевы». И все же, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания, официально почившая и похороненная сенатор перекрасила волосы в пшеничный блонд, удачно маскирующий проступившую от бесконечной тоски седину, и носила серебристо-серые линзы. Сменив помпезный стиль на элегантность простых одежд, перестав носить на голове витиеватые прически, ставшие визитной карточкой Амидалы, она заметила, что маскарад удался: на неё обращали внимание только те, кто был лично знаком с Падме.
Ей всего тридцать один год, той, что равнодушно расчетливо смотрелась в зеркало гостевых покоев корабля, поправляя образ, но лицо теперь обманчиво: идеальная осанка, изящное тонкое телосложение, гармоничные черты, ухоженная кожа веяли молодостью, но в красивых миндалевидных серых глазах даже сквозь линзы застыла печать горя, такого всеобъемлющего и бесконечного, что не удержать никакой волей внутри, словно лед навеки сковал радужку, лишив её жизни. Бейл не хотел вовлекать её в деятельность, направленную на мягкое сопротивление имперской власти, считая, что подобное слишком опасно, ведь Император и Вейдер, если узнают о ней, немедленно убьют, но Падме настояла. Ей тяжело было описать старому другу, как невыносимо бесконечны и унылы дни, проживаемые в тишине, где ничто не мешает воспоминаниям накатывать мучительной удушающей волной снова и снова, уничтожая рассудок.
Что она сделала не так, где ошиблась? В день ли, когда выдвинула вотум недоверия Валоруму, расчистив место для сенатора Палпатина? В день ли, когда позволила любви переступить через правила и долг? В день ли, когда не смогла преодолеть моральные убеждения и личные ценности, чтобы пойти следом за любовью, какой бы путь та не выбрала? Теперь уже неважно, бессмысленно задавать вопросы, ответ на которые не способен ничего изменить. Она чувствовала, куда двигался Палпатин, но не дерзнула поверить интуиции и предпринять активные действия, когда было время; Галактика в огне, погружена во Тьму, а демократия умерла под гром аплодисментов….
Нанеся подушечками пальцев последнюю каплю крема, возвращая бледным щекам отблески румянца, женщина придирчиво оглядела скромное бежево-серое платье, закрытое под самое горло, длиной в пол; она выглядела в нем достаточно благородно и величественно, чтобы произвести впечатление, но не бросалась в глаза. На самом деле, правильнее было бы назвать её длинный наряд не платьем, а удлиненным сюртуком из плотного бархата и атласа, поскольку оно имело центральную застежку и легко могло расстегнуться, при необходимости, вернув свободу движения, явив плотно облегающие ноги эластичные брюки в тон и доходящие до колена сапожки, внутри голенища которых в секретных кармашках пряталась куча полезной в экстренной ситуации мелочи. Висячие серебряные сережки с прозрачными бежево-сиреневыми камешками и небольшая брошь, украшавшая свод горловины, были её единственными украшениями на тот вечер….
Падме тяжело и протяжно вздохнула, унимая тревожно бьющееся сердце; она давно не выходила в «люди», по крайней мере, с важной и ответственной задачей, и волнение невольно накрывало, поднимая притупленные страхи. Еще раз взглянув на себя в зеркало, словно то могло помочь, она, тем не менее, волевым усилием взяла себя в руки, стискивая кулаки так, что полукружья ногтей врезались в кожу, потом разжала, словно отбрасывая всё лишнее прочь, и важной, уверенной походкой направилась из каюты по коридору, ведущему в посадочный док. Там её любезно ожидал дроид-секретарь, которому было поручено принимать и сопровождать всех гостей, дабы те не заблудились в просторах облачного города.