Пожалуй, слишком редко у них в последнее время выдавалась возможность собраться действительно всей (ну или почти всей) большой семьей. И в кои-то веки это было не только со стороны похоже на нормальный семейный вечер, но и было таковым по всей своей сути. Уже то, что громовержец сам взялся готовить мясо (а мало кто, ну кроме Мокоши конечно же, знали, что готовка отнюдь не конек Верховного), говорило о многом. Например, о благостном настрое и атмосфере грядущего вечера.

В их дом пребывали гости – в первую очередь дети, которых здесь всегда были рады видеть. И дом полнился разговорами, улыбками, смехом, словно именно сегодня ничего не могло омрачить семейное празднество. Не могло и не должно было.

Они веселились долго, и это были беззаботные, прекрасные часы, которых им всем, пожалуй, по-настоящему не хватало. В самом начале Перуну показалось, что супруга чем-то обеспокоена, но она так быстро переключилась на уход за гостями, что он и спросить ничего не успел, а затем и вовсе решил, что ему попросту показалось.

Примерно около часа ночи все начали расходиться, а долгом Перуна, как хозяина дома, было проследить, чтобы все прошло спокойно, и он еще какое-то время провел, следя за тем, чтобы для каждого их гостей прибыло такси, и все успешно разъехались по домам. Последним уезжал Яровит, и они по обыкновению еще и поболтали какое-то время, под меланхоличным взором ожидающего водителя. Он ведь знал, что получит достаточно, чтобы подождать лишних пятнадцать минут.  Докуривая сигарету, громовержец проводил взглядом последний автомобиль, перекинулся парой слов с охраной, и только после этого вернулся обратно в дом.

Конечно же Перун видел, что из всех, кто разделил сегодня с ними ужин, не покинул дом только Ярила. Однако причина ему была неизвестна. Громовержец был вовсе не против, реши сын задержаться, а то и остаться до утра. В конце концов, ни за кого другого он бы так не волновался, выпроваживая домой посреди ночи в нынешней-то Москве, где и днем не всегда безопасно.

В гостиной он застает как раз-таки старшего сына и супругу, и теперь уже не может быть сомнений, что Мокошь взволнована, а может быть даже отчасти и зла. За несколько тысяч лет брака Перун кое-как, но все же научился различать столь богатый спектр эмоций и состояний. Сын же казался словно растерянным. Впрочем, долго громовержцу гадать не пришлось, Мокошь сама озвучила основную причину, по которой этой ночью их, кажется, ждал совместный с сыном серьезный разговор.

- Избил? – он перевел взгляд сначала на супругу, затем на Ярилу, затем прошел к столику, наливая себе половину бокала виски, и вновь поворачиваясь повторил свой вопрос, - Кто-то его избил? – пожалуй, было не очень красиво с их стороны говорить о присутствующем здесь и сейчас сыне в третьем лице, но все же и Перуну, и Мокоши это было простительно, потому как они оба пребывали в некотором… удивлении.

- Ярила, не мог бы ты пояснить, что случилось? – он знал, что такие вещи Мокошь может узнать, а точнее почувствовать, и ей для этого достаточно одного прикосновения. Должен был знать это и Ярила, а потому Перун искренне надеялся, что сын не станет пытаться меня тему, отпираться, или рассказывать небылицы, - Только не говори, что ты упал, споткнулся, поскользнулся, хорошо? -  они все равно в это ни за что в жизни не поверят.
Вообще это было неслыханно. Немыслимо. И попросту невозможно. Понятно, что в настоящее время ни дня не обходилось без того, чтобы чуть ли не в каждом районе столицы кого-нибудь избили, застрелили, скинули в реку и все такое прочее. Но эта жестокая обыденность, хоть и стала символом конца двадцатого века (конца, по мнению мужчины, вполне логичного, если вспомнить начало, а он его, к сожалению, помнил и испытал на собственной шкуре), но никоим образом не должна была коснуться их с Мокошью сына, вообще всей их семьи. С той лишь разницей, что если кто-то бы решил причинить вред Яровиту, они бы сейчас обсуждали криминальные сводки с младшим сыном, живым и невредимым конечно же. А с Ярилой было наоборот. И, пожалуй, Перун мог себе представить, насколько тяжело может приходиться сейчас его старшему сыну, окруженному беспрекословной жестокостью, которая была чужда всему его светлому естеству. Однако, это понимание нисколько не отменяло того, что их сына никто не имел права даже пальцем тронуть. И сама Бездна тому свидетель, Перун не завидовал тем, кто все же рискнул это сделать.

Несмотря на свой возраст, а может быть, и благодаря ему, Мокошь очень любила свои дни рождения. И хотя конец октября, уже переходящий в ноябрь, всегда выдавался холодным, слякотным и обещал переход к темному времени года, женщину это ничуть не страшило и совсем не портило ее настроение. Разве что, утомленная последними тремя годами, когда вообще ничего не праздновала в отсутствие мужа, теперь богиня хотела тихого семейного праздника, а не шумного банкета в модном месте посреди Москвы. И хотя Перун был удивлен, все равно пообещал ей, что собственноручно приготовит лучший шашлык на свете, а свежие овощи из теплицы будут не хуже, чем в Прави. Для этого ему, правда, надлежало договориться с Матерью-Землей, но кажется, теща слышала Верховного даже гораздо лучше, чем свою взбалмошную дочь, порой, требующую слишком многого. Иными словами, сомневаться в словах Перуна не приходилось вовсе.

Настроение Мокоши было прекрасным. Букеты присылали с утра все самые «уважаемые» люди в Москве, они же присылали и баснословно дорогие подарки, которые для нее ничего не значили. Странно, что смертные продолжали считать, что не было ничего лучше для женщины, чем бриллианты. Хотя, пожалуй, все дело было в том, что они понятия не имели, что она никакая не женщина, а богиня, и что все золото и все драгоценности мира были доступны ей по факту ее божественного статуса. Это, в некотором смысле, дарителей оправдывало, но внимания не привлекало все равно: все подарки стояли в отдельной комнате, и к ним Мокошь и не думала прикасаться, с утра занятая только тем, чтобы уложить покрасивее локоны и определиться между парой сотней имеющихся у нее платьев. Ожидались визиты только самых близких: братьев и сестры Перуна, брата Мокоши – Хорса и его супруги, а также детей самих Верховных, и этого было вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой в полной мере. Хватит уже банкетов на шестьсот человек, половина из которых была бы не против того, чтобы банкет этот закончился кровавым месивом очередной разборки. Мокошь устала. И хотела хотя бы сегодня побыть наедине с теми, кого ценила больше всех остальных на всем белом свете.

Визита ожидали в два, и в два Мокошь была уже готова, что продемонстрировала, в первую очередь, мужу, который стоял за мангалом, и кажется, намеревался сдержать свое слово: во всяком случае, ароматы доносились весьма недурственные. Женщина улыбнулась супругу, поправляя бретель ярко-красного платья, а затем легко поцеловала его в щеку, ничуть не жалея помады, - А ты справляешься, - смеется она совершенно беззлобно, вообще-то и не сомневаясь, что он справится. Стол, между тем, уже успела сервировать прислуга, в этот раз намного проще, чем когда они собирали многочисленные званые ужины. Нет, сегодня никакой глупой проформы. Только веселье, разговоры и совсем никаких тревог.

Первой прибывает Мара. И смущенная, будто бы своим визитом могла нарушить какие-то планы, она поздравляет мать, обнимает ее, тихонько здоровается с отцом и растворяется в гостиной. Напряжение после неугодного брака все еще есть между отцом и дочерью, но впрочем, уже не такое, как когда молнии полыхали на всю Явь и Правь, сводя с ума скот, а гром громыхал три недели к ряду. С братьями и сестрой Перуна все куда как проще, шумной компанией они оказываются во дворе, где Перун заканчивает с приготовлениями. Не хватало только Хорса, Ярилы и Яровита, но старший сын не заставляет себя долго ждать, появляясь на пороге с букетом цветов. Мокошь расцветает в улыбке и радостно обнимает сына, а затем касается его щеки губами.

И этого достаточно.

Он не мог от нее ничего скрыть, потому что чувствительность Мокоши ко всем предметам, явлениям, прикосновениям и сторонней информации была настолько высокой, что от нее вообще ничего нельзя было утаить. Но даже если бы таких способностей за нею не наблюдалось, она бы почувствовала все, что почувствовала, как мать. И приняв из рук сына цветы, она передала их прислуге, веля поставить в вазу с холодной водой. А глаза Мокоши, меж тем, сузились. Она воззрилась на сына с молчаливым вопросом, отлично понимая, что он желал утаить от нее свою проблему. И ему не удалось. Спасением послужил Яровит, появившийся вместе с Хорсом, так что Мокошь отвлеклась и не успела прожечь дыру в рубашке старшего сына, впрочем, не намереваясь и отпускать его никуда, пока не выяснит, что именно случилось.

Так что, если Ярила и рассчитывал быстро уйти с праздника, то ему не удалось. И чтобы не мучить его, вместо чашки чая женщина протянула ему крепкий отвар трав, которые не имели никакого значения, потому что в первую очередь это был отвар ее чистейшей магии, сдобренной поддержкой Матери-Земли, а потому и целительный, и обезболивающий. Вряд ли кости срастутся на глазах, но хотя бы сидеть на семейном торжестве станет не невыносимо, а вполне себе терпимо, и кто знает, может быть, даже весело.

А веселятся они долго. И хотя Мокошь испытывает тревогу все это время, она знает, что здесь, в родительском доме, ничего с Ярилой не случится. Они не допустят. Да и как о подобном вообще можно было думать? В первом часу ночи гости начинают расходиться, и на прощание уходит еще час, но к сыну это, конечно, не относится. Убедившись, что Перун справится с процессом рассадки всех гостей по такси, Мокошь желает всем доброй ночи, благодарит за визит, а затем берет сына под руку и ведет его в гостиную в явном намерении не отпускать никуда до тех самых пор, пока он ей все не расскажет. Им не расскажет. Ждать Перуна, в конечном счете, тоже не приходится слишком долго.

- Что произошло? – в лоб спрашивает женщина, не намереваясь ходить вокруг, да около. Хватит уже, находились, - И даже не думай говорить, что неудачно упал с лестницы, - она поднимает глаза на мужа, когда тот заходит в гостиную и кивает на сына, - Его кто-то избил.

И это само по себе было уже чем-то совершенно немыслимым.