У него было все, о чем только можно было мечтать: женщина, которая призналась, что никогда не переставала его любить, носившая его ребенка под сердцем; процветающий бизнес; деньги. И в этот самый момент, когда он оказался на вершине мира, его словно низвергли вниз, показав собственную слабость, беспомощность и ничтожность.
Томми Шелби стоял на коленях на краю могилы, которая очень скоро станет его. Безымянная и потерянная. Будто бы он снова во Франции, и нет ни единого шанса, что он выживет или будет похоронен по цыганским традициям. Его плоть съедят не черви, а дикие животные, да собаки, его кости растащат в разные стороны хищники. Такой бесславный конец ожидал его.
Несправедливо. Впрочем, Томми привык, что справедливость существует только лишь в том случае, когда все в его руках, когда он успевает быть на шаг впереди. А сейчас он опоздал, и земля под его коленями показалась ему неожиданно холодной для июньской погоды.
Он не услышит, как его ребенок скажет первое слово, не увидит, как тот сделает первые шаги и не сможет подхватить его, перед тем как эти самоуверенные движения закончатся падением и слезами. Томми никогда вновь не почувствует поцелуя Грейс на своих губах. Не сможет получить прощение Лиззи. Не сообщит Мэй, что она поставила не на ту лошадь и проиграла. Не услышит ворчание Полли, что он вновь портит жизнь ее мальчика, а Майкл не расскажет ему, что хочется остаться в семейном деле. Томми не пройдет больше с братьями по улицам Бирмингема, чувствуя, что они принадлежат только им.
Это все было неважно, потому что скоро станет никому неинтересной историей. И вряд ли кто-то когда-нибудь узнает, как закончилась его жизнь.
Грейс уедет в Америку с мужем. Лиззи, вероятно, снова станет проституткой. Мэй найдет себе нового, но на этот раз породистого, а не дикого, коня. Полли попытается защитить пока еще невинную душу Майкла, но определенно потерпит неудачу, потому что в этом парне куда больше тьмы, чем она способна увидеть даже своим цыганским взглядом. Артур и Джон потеряют Лондон, который отберет у них Альфи, а затем и Бирмингем. Неминуемо. Джон уедет, следуя за Эсме и детьми. А Артур… Артур либо закончит давно начатое с веревкой на шеи, либо будет убит. Несмотря на всю грозную внешность и взрывной характер старшего брата, его душа была истерзана и все больше теряла связь с реальностью.
Пыль, поднятая ветром с полей, оседала на воротнике его пальто, и Томми вспомнил, как точно так же пахло во Франции в первую неделю затишья перед большим наступлением: сухой землей и ложным спокойствием.
Он не слушал обращенных к нему слов, не чувствовал тепла последних лучей заходящего солнца. Он смотрел вниз, в эту неглубокою, аккуратную, и словно бы вымеренную по его росту могилу, и думал о том, что славные парни из «Красной правой руки» знают свою работу — даже лишнего дюйма не оставили, будто снимали мерку с живого. И это было смешно, потому что за всю свою жизнь Томас Шелби никогда не стоял так прямо и так спокойно, как сейчас, когда его поставили на колени.
Весь тот груз, что он взвалил себе на плечи, будто бы враз его покинул. От него больше ничего не зависело.
Он прикрыл глаза, дожидаясь казни.
— В суровую зимнюю пору… — эти слова должны были стать последними. Так они условились еще тогда, в туннелях. И, кажется, там они так и остались.
Резкий удар ногой в плечо, и Томми полетел вниз, в могилу. Выстрелы раздались мгновенно, и он успел лишь прикрыть голову руками, будто бы это могло его защитить. Но боли не было. Он лежал ничком, ожидая последний выстрел, и даже мысленно попрощался с собой, с этим светом, с Грейс и с сыном, которого никогда не увидит. Но ничего не происходило.
— В ближайшее время мистер Черчилль переговорит с вами лично, мистер Шелби, — голос прозвучал над ним неожиданно. Пистолет все еще был направлен в его сторону, но похоже оставшийся солдат убивать его не собирался.
Томми едва ли понимал то, что ему говорят. Он смотрел в мертвые глаза лежащего рядом мужчины.
Он все еще не верил своей удачи, когда поднял взгляд на оставшегося в живых наемника.
— У него есть для вас задание. Мы с вами свяжемся. Хватит валяться! Вылезайте из могилы. И уматывайте отсюда!
Что это значит? Он ожидал любого исхода, но не такого. Казалось, стоит ему подняться, как выстрел его догонит. Может в спину, а может и в грудь. Томми подтянулся на руках, не смея выпускать своего палача и спасителя из поля зрения.
Только отойдя на пару шагов, он позволил себе развернуться и пойти быстрее. Его трясло. Ноги слушались с трудом. Спустя несколько десятков шагов Томми споткнулся о борозду, оставленную машиной наемников и рухнул лицом в грязь, с остервенением ударил по земле кулаками и выругался, чувствуя, как тяжело ворочается язык в пересохшем рте.
Сегодня ему повезло. Смерть прошла мимо на расстоянии одного шага. Он все еще кому-то был нужен, и игра становилось все опасней и все менее предсказуемой.
А неизвестность Томми не любил больше всего.

Утро вползло в номер «Ритца» вместе с жидким Лондонским солнцем, разбавленным молочной пеленой облаков. Свет упал на полированный туалетный столик красного дерева, на серебряную пудреницу, на флакон французских духов с хрустальной пробкой — всё чужое, временное, взятое напрокат, как и сама её жизнь в этом городе.
Зеркало в позолоченной раме, свидетель роскоши и мимолетных тревог множества женщин до неё, явило ей лицо, которого она почти не узнавала. Вернее, узнавала, но каким-то новым, расщепленным зрением. Грейс изучала свое отражение с холодным, почти хирургическим пристрастием. Голубые глаза, опушенные длинными ресницами, смотрели ясно, холодно и проницательно. Никакой бури внутри. Только видимый на поверхности штиль. Она слишком хорошо умела носить маски — бывшая шпионка, для которой ложь была не пороком, а инструментом выживания. Однако, где-то в глубине души плескалась затаённая, тщательно скрытая ярость Простоять пол дня у ипподрома, точно какая-то просительница, дожидаясь мужчину, который так и не соизволил явиться — какая изысканная, колкая насмешка судьбы. Ей, бывшему агенту Короны, научившейся вычислять ложь по движению желваков и прерывистому дыханию, пришлось провести не один час, делая вид, что она была счастлива просто дышать пыльным воздухом скачек.
Она взяла мягкую пуховку и принялась легкими, почти невесомыми движениями припудривать лицо, стирая следы беспокойной ночи. Следом она наклонилась чуть ближе к зеркалу и деликатно провела щеточкой с тушью по ресницам, делая взгляд ещё более глубоким и драматичным, а затем взяла украшенный жемчугом гребень. Волосы, мягкие и светлые, пахли лавандовой водой. Укладывая тяжелые волны, она думала о записке, которую сожгла над пепельницей в гостиной сразу после прочтения — клочок бумаги, исписанный резким, летящим почерком, который невозможно было перепутать ни с чьим больше.
«Приезжай в дом Эйды после полудня. Адрес ты знаешь. Нам надо поговорить. Я буду ждать. — Т.»
Он даже не спрашивал, он утверждал. Он ставил её перед фактом. После того, как вчера унизил её неоправданным ожиданием, теперь он ждал её сам. Томас Шелби, кажется, превратил всю её жизнь в сплошной спектакль, где актёры путали свои роли, а режиссер пьянствовал где-то за кулисами. И Грейс ненавидела себя за тот предательский, жаркий трепет, который волной прокатился по позвоночнику, едва она прочитала эти строки. Часть её, та самая, мятежная и живая, которую не смогли до конца вытравить ни приемы высшего света, ни респектабельный Клайв, — эта часть её тихо, торжествующе ликовала. Он искал с ней встречи. Ему было нужно поговорить с ней.
В доме Эйды, как показывала практика, случались исключительно важные для Грейс события — прошлый визит туда даровал ей не запланированную беременность, так что вряд ли этот раз обошёлся бы чем-то не масштабным. Она подозревала, что им предстояло либо поставить жирную точку, либо начать всё заново. Как бы там ни было, предстоящий разговор должен был решить многое.
Дверь спальни мягко скрипнула. В зеркале позади ее отражения возник Клайв, уже облаченный в костюм с иголочки, ничем не отличающийся от десятка других таких же. Его лицо, породистое и спокойное, хранило выражение того безмятежного самодовольства, которое дается большими деньгами и полным отсутствием воображения. Банкир, джентльмен, образец добродетели. Грейс, не оборачиваясь, проследила за его приближением. Он подошел и, наклонившись, поцеловал её в висок — аккуратно, чтобы не смазать прическу, целомудренно и привычно.
Дальше произошёл традиционный обмен фразами — обсуждение планов на день, доклад по личному расписанию и предложение присоединиться к нему за обедом, которое Грейс отвергла в пользу встречи с несуществующей кузиной. Клайв постоянно ставил её в курс своих дел с таким усердием, будто ей было невероятно интересно это слышать — из-за этого ей не приходилось ничего из него вытягивать, и оттого было ещё досаднее лгать ему.
После того, как Клайв вышел, оставив за собой запах одеколона и лёгкое эхо шагов, вслед за которым раздался звук захлопывающейся входной двери, привычная тёплая улыбка сползла с её лица не сразу — медленно, по миллиметру, как сползает по стеклу дождевая капля, оставляя за собой прозрачный, исчезающий след.
Она поднялась с пуфа и подошла к платяному шкафу. Пальцы пробежались по плечикам вешалок с задумчивой грацией, пока не нащупали нужное. Для встречи с прошлым она выбрала платье небесно-голубого цвета, идеально подходящее под цвет её глаз. Легкий крепдешин струился вниз свободным силуэтом, сужающимся лишь на бедрах. Линия талии была занижена, как диктовала мода двадцать четвертого года; юбка доходила до середины икры, открывая щиколотки в чулках телесного цвета. Туфли-лодочки на невысоком французском каблуке. Из аксессуаров — длинная нить жемчуга, обернутая вокруг шеи дважды и завязанная узлом у груди, маленькая сумочка-кисет, расшитая бисером, и шляпка-клош с узкими полями, чуть сдвинутая набок, открывающая взгляду аккуратно уложенные светлые волны. На плечи она набросила легкое манто из серебристого песца — дань прохладному Лондонскому климату. И разумеется, белые перчатки — длинные, до локтя, с дюжиной крошечных перламутровых пуговок, которые она застегивала медленно, одну за другой, будто запечатывала себя в кокон.
Всю дорогу до дома Эйды Грейс молчала, глядя в окно на мелькающие витрины и серые фасады домов. Её пальцы нервно теребили перчатки; разглаживали несуществующие складки, перебирала края, и это было единственным выдававшим её волнение жестом. В остальном её поза оставалась беспристрастной: идеальная осанка, гордо поднятый подбородок, спокойное выражение лица.
Очутившись у нужного дома, Грейс вышла из машины, не дожидаясь шофера, и на мгновение задержалась, вкладывая в его ладонь несколько купюр — щедро, не считая, с безмолвным приказом о молчании. Затем она поднялась по каменным ступеням, ведущим к входной двери, и замерла возле порога, внезапно настигнутая острым чувством неловкости. Она чувствовала себя глупо. Ужасно, унизительно глупо. Обычно люди не ставили Грейс Берджесс в такое положение. Она всегда контролировала ход игры. Но это был Томми. А для него — она отлично это знала — правила никогда не писались.
Она глубоко вдохнула студеный воздух и шумно выдохнула, оставляя в воздухе едва заметное облачко пара. Пальцы в безупречной белой перчатке решительно нажали на отполированную до блеска кнопку звонка. Раздалась пронзительная трель, заставившая её невольно сощуриться. Грейс отдернула руку, поправила и без того безупречно сидящую шляпу, а затем медленно расправила плечи и горделиво приподняла подбородок, придавая своему лицу выражение холодной, почти надменной отрешенности.
Это обязательно должно было выглядеть так, словно своим присутствием здесь она делала ему огромное одолжение. Потому что её искренность, её признание и смятение были вчера, на пыльной трибуне, где она ждала его напрасно. Теперь настала его очередь. И неважно, что её сердце колотилось в учащенном ритме предвкушения, даже несмотря на столь рациональный внутренний монолог.