58 дней, 20 часов, 46 минут. Сколько секунд? Он не знал. Он сжимает челюсти сильнее, чем сжимал все эти сраные секунды, пока Элиана наконец укладывают в комнате. Он сжимает руку жены, как за спасательный круг, оставляет на костяшках ее руки быстрый поцелуй. Он прогоняет Алетейю одним взглядом из комнаты —  Ирен уводит ее под руки, что-то шепчет успокаивающее в ухо. Он не смотрит на старшего сына, не смотрит на среднего — лишь следит, едва дергая корпусом, когда колдомедик осматривает Элиана. Не причинить бы ему большей боли. Господи!

Элиан засыпает. 59 дней, 1 час, 10 минут. Сколько секунд? Может, стоит перестать считать, Блейз? Он ведет рукой по лицу, прогоняя сонливость, с трудом вслушивается в то, что ему говорит колдомедик. Анна-Мария сдерживает слезы, стягивает губы в одну линию. Ей так плохо? А ему? Ему плохо?

Катастрофа?

Блейз опускается на кресло за рабочим столом кабинета. Сигарета поджигается, шоколадный дым улетает вверх, к потолку. Горечь табака заставляет глубоко вдохнуть и откинуться на кресле. 59 дней, 1 час, 33 минуты... Прекрати считать! Прекрати! Прекрати!

Он вскакивает с кресла, широким жестом распахивает мини-бар и вытаскивает оттуда бутылку огневиски. Какие роксы, какой лед? он прикладывается к бутылке сразу же, как задыхающийся, как только закрывается дверь кабинета и он остается в нем один. Огненный напиток обжигает горло, проваливается ниже, к груди, сворачивается там угрюмым зверем. 0 дней без алкоголя. Долго он продержался после последней просьбы Tesoro прекратить пить?

– И что теперь?

Блейз вздрагивает и медленно оборачивается. Эми стоит совсем рядом, сложив руки на груди. Какой недовольный голос... А ведь они даже не поговорили о том, что тот решил откреститься от семьи и бросить всех. Через сколько ебаных дней, ебаных часов и ебаных минут Блейз бы узнал, что старший сын, наследник — Ха! — покинул семью? Если бы не Элиан. Если бы не Элиан...

Блейз падает на кресло, упирая бутылку в стол. Маленький недовольный щенок, решивший, что уже умеет кусать. Он слишком много им позволял? Пытался сделать их жизнь легче, проще, успешнее — не пустить в их судьбы то зло, в котором он варился все школьные годы. Сделать все, чтобы они никогда не узнали войны, травм, боли... И вот теперь это такая благодарность? Топающее и грозно смотрящее дитя, которому нужно выплеснуть свои эмоции на кого-то?

— Сел, — тихо бросает Блейз, кивая на соседнее кресло. — Сел, я сказал.

Тлеющий окурок обжигает пальцы, Блейз бросает его в переполненную пепельницу и тут же закуривает новую сигарету. Он внимательно смотрит на Амриту, заглядывает ему в глаза, буквально ловит каждое его слово. Зубы скрипят, сигаретный фильтр почти крошится, сука, Блейз, держи лицо, это же просто пацан, а не глава калькуттских радикалов.

— Я никогда не прятал своих детей ни от кого, — отвечает он медленно. — Я дал тебе заниматься тем, чем ты хотел заниматься. Тебе. Элиану. Алетейе. Не смей укорять меня в том, что я прятал хоть кого-то. Элиан будет заниматься тем, чем захочет заниматься, как и прежде.

Пауза. Блейз снова прикладывается к бутылке. Руки дрожат, нижние зубы бьются о стекло горлышка бутылки. Он грохает ей по столу, не отводит взгляд от сына.

— Забери свои слова назад. Я никогда не жалел на вас своих денег. Для кого, по-твоему, я их зарабатываю? Чтобы в гроб забрать? Моя мать зарабатывала деньги для меня, я зарабатываю для вас. Как ты смеешь укорять меня в жадности, в слабости? Кто ты такой, чтобы позволять себе такие слова? Ты-то для семьи сделал хоть что-то, кроме...

Блейз сглатывает, кидает окурок в пепельницу и задевает ее локтем — та летит на пол и рассыпается осколками.

— Кроме того, чтобы сбежать?

Появляется домовик. Он, крадясь, быстро собирает осколки и пропадает, напоследок ставя на стол новую пепельницу. Блейз закуривает снова. Третья по счету. Сука, хватит считать.

— Я просил тебя позаботиться о брате. Я просил тебя, Амрита, просил. И что ты сделал?

Шепотки, слухи, едва уловимые осуждения. Он собирал их в огромную дубовую шкатулку все время, что находился в обществе сиятельных мира сего, чтобы потом, оставшись в полном одиночестве, рассмотреть и просчитать все возможные варианты собственного же поведения. С этим нужно осуждать новые законы, а с тем — горячо поддерживать. Вот эта компания ратует за чистоту крови, пусть никогда и не скажет об этом. В нынешнем обществе это было непозволительно. А вот эти — наоборот — предлагали вводить магглов в магические общества. Либералы, радикалы, приспособленцы, мученики и герои — Блейз изучал каждого из них, мысленно навешивал новый ярлык и отправлял в дубовую шкатулку. Он поступал так всегда, сколько себя помнил.

Этот прием не стал исключением. За полгода работы в посольстве Блейз успел понять главное: дипломатия отличалась от обычной вечеринки только тем, что на вечеринке люди врали честнее. Пили больше, разговаривали громче, обсуждали решительнее. Он, с бокалом эльфийского вина, проходился от одной компании к другой. Кто-то задавал вопросы, кто-то пытался искрометно шутить. Блейз отвечал в тон, поддерживал шутки, разглядывал лица вошедших в зал и спины вышедших из зала, кого-то похлопывал по плечу, кому-то жал руки... Скольких из присутствующих ты на самом деле знал, Блейз? А сколько из них на самом деле знали тебя?

— Блейз, как ты вырос!

Забини обернулся на визгливый голос какой-то старушки из дальних родственников. Старушка была белой. Настолько белой, что родство с Забини становилось вопросом генеалогии, а не здравого смысла. Она была одета в пышное ярко-розовое платье с перьями и с радостной улыбкой на перекошенном старостью лице. Блейз чуть кивнул головой, а после поцеловал руку старухи. Пахнет прескверно.

Такие встречи бывали часто на подобных сборищах сиятельных мира сего. Чаще всего после таких приветствий его представляли своим дочерям. Иногда племянницам. Один раз, к его большому восхищению, пожилой вдове. В этот раз тоже будет очередное представление? Блейз лишь мысленно пожал плечами. Он не знал, на что были нацелены эти коршуны в кринолинах, которые раз за разом пытались спихнуть ему своих прелестных и не очень протеже и при этом не переставая называть его самым испорченным созданием на своих нафталиновых чаепитиях.

Его правда представили какой-то девушке. Он даже не запомнил ее имени. Симпатичная, только вот стеснительная до ужаса. Откуда-то из Швеции, вроде бы? Не важно. Он предложил ей потанцевать, та залилась краской и убежала под крыло своей розовоперой матушке-гусыне. Блейз проводил ее взглядом без особенного сожаления. Обновил бокал. Новый круг по залу.

К половине десятого Блейз решил, что прием исчерпал себя. К десяти он окончательно разочаровался в нем. Никаких изменений в дубовой шкатулке, никакой полезной информации. Стоит уже уйти из зала в другую комнату, к бриджу и виски. Он широким шагом направляется к выходу, на ходу продолжая свой ритуал рукопожатий и шуток, пока не замирает на полушаге.

— Кто это?

Он трогает за плечо коллегу, кивая на входящую в зал девушку. Тот отвечает что-то, но Блейз не может его расслышать. В ушах шумит.

Лицо, к которому взгляд возвращается не потому, что оно требует внимания, а потому что оно не отпускает. Тонкое, собранное, с высокими скулами и изящной линией подбородка — не холодное, нет. Темные глаза смотрят прямо, без той воспитанной мягкости, которую ярлыком навешивают на всех девочек из хороших семей вместе с сережками. В таких глазах нет приглашения, нет испуга, нет желания понравиться.

Это просто возмутительно. Кто-то проходит между ними, и девушка на мгновение пропадает из поля зрения. Блейз моргает. Снова никого — лишь она.

Темные, гладкие волосы убраны просто, будто над ними не работали полтора часа две ведьмы и одно зеркало с дурным характером. Несколько прядей выбились из прически, и они почему-то пришлись Блейзу по душе куда сильнее, чем все драгоценности. Золото, рубины, переливы бриллиантов — нет. Лишь эти тонкие, живые пряди, которых легко касается сквозняк из открывшейся двери.

Блейз громко сглотнул. Во рту пересохло, он опрокинул в себя полный бокал эльфийского, даже не поморщившись.

Она улыбнулась кому-то рядом, и улыбка изменила ее лицо мгновенно. Вся эта строгая, темная красота стала вдруг теплой — в закрытой комнате распахнули окно прямиком на берег моря. Что-то внутри возмутилось. Такую улыбку хотелось спрятать от всех и разглядывать только по праздникам. А потом она рассмеялась.

И Блейз понял, что забыл, как именно нужно стоять.

Нет, ноги остались на месте. Плечи тоже, бокал не выпал из пальцев. Со стороны, возможно, ничего и не произошло. Но внутри вся его тщательно выученная выправка светского нарушителя спокойствия рассыпалась. Какой угол лица выгоднее? Когда нужно улыбаться? Куда деть эту проклятую руку с бокалом?

Сколько секунд можно смотреть на незнакомую девушку, чтобы это считалось интересом, а не катастрофой?

Девушка повернула голову в его сторону.

И Блейз, который был красив, богат, избалован, отлично одет и совершенно уверен в собственной неотразимости, вдруг почувствовал себя школьником с неправильно завязанным галстуком. И, что еще хуже, он покраснел.

— Познакомить вас?

Блейз, будто очнувшийся от морока, раздраженно воззрился на парня рядом с ним. Кажется, он — помощник испанского посла. Откуда он может ее знать? А она — эта Мадонна — откуда знает такого хлыща? Раздражение горячей волной прошлось от горла до пяток, и Блейз с трудом подавил в себе возникшие эмоции. Главное — не смотреть на нее. И все будет хорошо. Он лишь кивает. Помощник посла подходит к незнакомке, Блейз идет следом за ним.

Давай, старина, вспоминай, как ходить. Левая нога вперед, поставь ее, отлично. Теперь правую...

— Это Блейз Забини, атташе британского посольства, мисс Рамирес, — расплывается в мерзкой улыбке помощник посла. У Блейза дергает щеку от желания стереть эту улыбочку с его лица. Он отворачивается к названной мисс Рамирес.

Подай ей руку, идиот. Включи свое обаяние. Ты же можешь.

— Приятно вас увидеть такой красивой, — черт, что ты несешь, Блейз Забини?! Он осекается. — То есть, приятно познакомиться. Я Блейз.

Мерлин, Блейз. Какой же ты идиот.

Жизнь кажется правильной и какой-то удивительной, когда война остается в прошлом. Не то что бы она затронула Блейза, но она затронула его друзей. А если она трогает друзей, то и трогает самого Блейза — по крайней мере он был в этом твердо уверен. Но теперь война осталась в прошлом. Остался в прошлом и Хогвартс, и все, что было в нем. Кроме одного.

Это одно лежало на соседнем гамаке и щерилось солнцу. Это одно было одной — его лучшей подругой с, казалось, пеленок, а не вовсе с первых курсов школы. Он был рад ей — рад всем им. Пусть и испытывал что-то в виде стыда — неслыханное чувство для Блейза — ведь его никаким образом не затронули те события. Как только ветер перевернул флюгер в другую сторону, подчеркнутый нейтралитет всего блейзового семейства стал для всех бельмом на глазу. И ни вашим, и ни нашим — кривили губы все, кто пересекался с Забини хоть сколько нибудь. Чарльз, будь Господь к нему милосерден, так бы не поступил, он бы точно принял верную сторону — говорили все в лицо. Блейз не знал, в какую сторону бы отклонился от нейтралитета его покойный отец, но ему сердечно казалось, что он бы остался на том же месте, что и сам сын. По крайней мере, именно об этом говорила матушка. Ты так похож на своего отца, Блейз. Блейзу насрать, на самом деле, и на похожесть, и на непохожесть — он просто рад, что несколько месяцев назад матушка настояла на том, чтобы он уехал в Тоскану и вернулся только на экзамены.

Поэтому блейзовые каникулы начались еще весной. Поэтому он и испытывал смесь стыда и радости перед друзьями.

— Последний такой август, надеюсь, — тянет Блейз, зевая. Пепельница лежит на его животе, и холодит его стеклянным дном, чуть покачиваясь, когда Пэнси стряхивает туда пепел с сигареты. Он поворачивает к ней лицо, закидывает руки за голову и тянется. Пепельница дрожит, грозится сорваться, но все же не падает. Одна рука высовывается из-под головы, ныряет наверх и вытаскивает со столика под ними бутылку пива. Холодную, запотевшую — то, что нужно летом. — Держи.

Он кидает подруге бутылку и открывает свою. Какой хороший день. Но что-то он забыл. Только что?

— Пьюси ведь обещал быть?

Ах да. Блейз давится пивом, Блейз соскакивает с гамака, Блейз переворачивает на землю пепельницу и та грустно звенит, разбиваясь.

— Блять.

Он прислоняет руки к лицу и глубоко вздыхает. Пьюси его убьет. Его похоронят в фамильном склепе завтра же. В закрытом гробу — потому что друг не оставит от него ни кусочка.

Он все же отнимает руки от лица и смотрит на Паркинсон с виноватым выражением, будто он тут же превратился в котенка, который нагадил в любимые туфли хозяйки. Хлопает себя по животу, убирая пепел с живота и отряхивает шорты. А затем срывается в бег, чуть не вписывается в дверной косяк и исчезает в прохладе дома.

Босые, разгоряченные тосканским солнцем, ступни пружинят на паркетном полу, а Блейз молится. Молится о том, чтобы друг все же не убил его сразу же, а дал ему сказать хотя бы одно слово.

Надо было же именно сегодня закрыть холл с камином, чтобы домовики привели его в порядок к ежегодной вечеринке. Надо же было забыть предупредить Эдриана, чтобы он не пользовался каминной сетью, а использовал портал. Надо же было родиться идиотом.

Он влетает в закрытую дверь звучно, с характерным чпоком. Шипит, но все же нашаривает замок. Дверь распахивается, широкий луч света из залитого солнцем коридора проникает в сумрак холла, высветляет фигуру Пьюси так, как будто он сраный ангел господень.

— Братишка!

Блейз наскакивает на друга с объятиями. Он правда рад его видеть, но еще больше надеется, что захват Пьюси не даст ему прибить Блейза сразу же.

— Как же я рад тебя видеть! Пэнси заждалась уже. Там лазанья, ну и еще пиво, а еще к твоему приезду бассейн почистили. Ты чего так на меня смотришь?

Господи, я никогда не был верующим человеком. Но сейчас, пожалуйста. Не допусти, чтобы меня убил мой лучший друг.