Питер сказал, что на это Рождество домой не поедет. Неотложные дела, хвосты — аргументировал он матери. У родителей дела и дома все равно никого не будет — пояснил он Римусу. На самом деле Питер просто не хотел ехать домой. В эту тесную квартирку, где они на пару с Энид делали вид, словно это — норма. Словно этих жалких квадратов из малочисленных метров и стен было достаточно, чтобы охарактеризовать предел их мечтаний. Когда-то это являлось правдой и для Питера. Пока он не увидел как бывает в других семьях. Как живут те же Поттеры, у которых он имел счастье гостить одно лето. После которого он проплакал в подушку несколько дней к ряду. Увы, маленькое завистливое сердечко юного Петтигрю оказалось не готовым к подобного рода потрясениям: полной семье и чаши дома, богатым историей, убранством, угощениями. Всем, чего была лишена их с Энид квартирка. И их с Энид жизнь.

"В таком случае, — ответила Энид, — жди подарки почтой. Я кое-что подготовила: тебе и твоим друзьям," — об упоминании существования которых Питер уже сто раз пожалел, однажды с ней поделившись откровением. И теперь каждый раз, при каждом случае, как будто не понимая, Энид пыталась проскрести себе путь наружу. Смешать эти два мира в одном чужеродном коктейле.

"Пожалуйста, не надо, — умолял Питер, — у них все есть, только зря силы потратишь" — краснея и испытывая стыд лишь от одной мысли, чтобы презентовать Джеймсу или Сириусу какие-нибудь нищенские заготовки. Сказать об этом Энид напрямую у него же, естественно, язык даже и не думал поворачиваться. Как, впрочем, и слишком долго с ней спорить. Все аргументы Питера заканчивались в моменте отстаивания своих границ и правоты, что казалось чем-то сродни хамства перед ней. Поэтому пес с ней, пусть присылает. Питер посмотрит, приспособит себе или выкинет, расскажет как друзья были довольны и хвалили ее рукотворчество. И никто не пострадает, все будут счастливы.

Она прислала три шарфа бордового цвета с насыщенно желтыми, почти оранжевыми, именами: "Джеймс, Сириус, Римус" — начав за здравие, Питер не стал выдумывать для них что-то другое, назвав в момент чистосердечных откровений матери их настоящие имена. Тогда это казалось Питеру безопасным решением. Для нее и для себя, как начинающего и подающего неплохие надежды лгуна, но еще далеко не профи, способного хранить в уме настолько извилистые многоходовочки.

Для своего же единственного сынули Энид прислала целый свитер с фразой "Самый лучший мальчик на свете". От которой у Питера натурально свело челюсть. Эх, знала бы она... Впрочем, это Питер считал частью своей высшей миссии. Уберечь Энид от тех потрясений, с которыми столкнулся в свое время сам. Он был достаточно молод, чтобы верить, что к своим шестнадцати годам он уже успел узнать, прочувствовать и понять куда больше остальных взрослых, и своей матери — в частности. Ему этот мир стал абсолютно понятен: кому-то все, другим — ничего.

Разумеется, эти подарки, которые Энид направила вопреки его просьбам, Питер заторкал в самый дальний угол своего личного сундука. Все, кроме одного — шарфа с именем "Римус", который Петтигрю не сразу, а все-таки решился презентовать адресату. Он подумал: Римус не так давно потерял свою мать — да, назовем это пока так. Он казался одиноким и печальным — впрочем, как примерно и всегда, чем радовал и вызывал симпатию у ранимого Питера. Приятно было осознавать, что ты не единственный лузер в мародерском квартете, а то и во всей школе! Пусть оттенки их чмошничества и разнились, но и некоторая общность чувствовалась. Пока Джеймс с Сириусом были где-то там, справляя лучшие праздники со своими чистокровными богатыми счастливыми семействами, они с Римусом торчали здесь, как дети, которых забыли забрать из школы родители.

Они торчали в гостиной своего факультета, пырили в огонь, молчали. Каждый о своем. Как вдруг Римус заговорил.
Повернув в его сторону клюв, Питер внимательно, впитывая каждое его слово отражающими отблески огня чистыми глазами, не перебивая даже сопением, выслушал. И лишь после, открыв рот, протяжно и шумно выдохнул. Ну как тут еще прокомментируешь? Кроме как — дело труба? Как-то Питер пытался представить себя на месте Римуса и... Бр-р-р! От тех мыслей у него до сих пор мураши табуном фестралов сбегали по хребту.

— Знаешь, — меньше всего Питеру бы хотелось сейчас рассказывать как они встречали Рождество с Энид. К слову, достаточно замечательно. До тех пор, пока юный Петтигрю не стал сравнивать. — А ведь у меня как раз оттуда кое-что для тебя есть.

Он поднялся с кресла, чтобы уйти в общую спальню и вернуться с тем самым рукотворным подарком от Энид, что она подготовила для одного из друзей своего сынули.
— Вот, — он протянул небольшой сверток. Это была бумажная подарочная упаковка с изображением оленей и Санты на санях, в которую лишь одинокий шарф был наскоро Питером замотан. — Моя мама тут решила, ну... знаешь? Только ты никому не говори, ладно? Она только тебе решила сделать, ну, потому что... ну, ты знаешь. Вряд ли Джеймс с Сириусом поймут, ладно? — Питер весь почесывался и корежился, словно подушечка, в которую вгоняли иголки.

В конце, вновь открыв рот, он снова шумно выдохнул и спросил:
— Каково это? Ну, знаешь, что твоя мама... Ну, и что ты... — язык не поворачивался сказать, что она — умерла, а он вынужден теперь с этим как-то существовать дальше.