ФАНДОМЫ
Гарри Поттер, Мародеры

СЕТТИНГИ

ВОЗРАСТ
55+

МЕТКИ
разница в возрасте, абьюз, созависимость, адюльтер

ПОЛ
Женский

ТИП ОТНОШЕНИЙ
пара

ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ: https://marauderschoice.rusff.me/
ВАШ ПЕРСОНАЖ: Питер Петтигрю

Priscilla
55+ ^y.o. • чистокровная • нейтралитет/ПС • светская львица/другое

Jennifer Coolidge / Jessica Lange / Rosamund Pike / Demi Moore / yours

Обо всем понемногу

One for the money
Two for the show
I love you, honey,
I'm ready, l'm ready to go
🎶 Lana Del Rey - Million Dollar Man

Присцилла - чистокровная волшебница голубых кровей со всеми вытекающими. Что означает качественное образование, идеальные манеры, договорной брак с удачной партией. Распланированная на годы вперед жизнь. Без шуток, она даже знает где именно ее захоронят - сама выбирала.

Очередной возрастной кризис ударил по ней особенно сильно. Оглянувшись назад, Присцилла поняла, что не считая парочки прекрасных и уже взрослых детей, ее жизнь была прожита зря. Нечего вспомнить, помимо скучных светских балов и пустых разговоров. Разве что один год в Хогвартсе, что ознаменовался ее влюбленностью в сокурсника, так и не переросшей во что-то большее. Слишком уж был велик страх разочаровать родителей, по чьим меркам полюбившийся мальчик явно не дотягивал: ни по родословной, ни по состоянию семьи. И теперь, когда весомая часть жизни, а главное - молодость, остались позади, Присцилла нашла себя по пояс в сожалениях. Об упущенных возможностях и нереализованных, застрявших где-то глубоко внутри, чувствованиях. Которые она и близко за все совместно прожитые годы не смогла получить от собственного чопорного мужа.

И вот, примерно в этот момент, когда она была опасно близка к тому, чтобы поставить на собственной жизни жирный крест, Присцилла повстречала Питера. Молодого мальчика, так здорово напомнившего ей того, другого, из далекой школьной юности. Да он и сам-то не так-то давно, чтобы выпустился. Что одновременно ее смущало, и притягивало невероятно.

Со стороны Питера оказалось достаточным лишь чиркнуть спичкой, чтобы до небес разжечь ее огонь. Пара комплиментов, настойчивость, несколько превышающая лимитированный уровень хороших манер. А дальше - дело случая и времени, запустивших обратный отсчет, по крупинкам отсчитывающих начало их конца.

Присцилла обожала своего молодого любовника. Серьезно, до готовности есть с его руки. И делать что ни скажет, пока в его глазах горит этот неподдельный огонек искреннего желания. Пока он касается: что делом, что словом, оставляя ноль сомнений в ее неотразимости. С ним она ощущала себя девчонкой. Той, с выпускного курса. Той, что от усталости просится на ручки и капризничает, выбирая между десертами. Она убрала из спальни зеркала, чтобы эти предатели не разрушали пьянящую иллюзию второй молодости, снизошедшую на Присциллу, как оазис посреди пустыни на страждущего путника.

Питер обожал свою великовозрастную любовницу. Она допускала его повсюду и баловала подарками, обеспечивая лучшую для них с матушкой жизнь. А уж до каких высот взлетала его самооценка, когда она на него так смотрела. Внимательно, удовлетворенно, восхищенно. Прислушиваясь и следуя всему, чего бы ни просил. С Присциллой он ощущал себя важным и взрослым. Могущественным. Главным и решающим: куда они отправятся, что на ней будет в этот момент надето. С ней было безопасно. Делиться секретами, страхами, мыслями - даже самыми постыдными и уродливыми. Присцилла защищала его: от себя самого, от остальных, смотрящих косо и с осуждением.

И все шло вроде бы хорошо, пока не случилось "но" - муж Присциллы, наконец соизволивший вмешаться. Долгое время он наблюдал за бурным романом Присциллы со стороны. И терпеливо ждал, пока ее увлечение само собой рассосется, как досадный прыщ. Когда этого не случилось ни через неделю, месяц и даже несколько, то он понял, что отсидеться в мнимом неведении до нормализации ему вряд ли удастся. Уж слишком гудело общество, где даже комнатные собачки на руках породистых дам, казалось, намекали ему на разрастающийся адюльтер. И тогда он потребовал: прекращения этого фарса или уже доведения его до апогея - развода со всеми "прелестями" и, разумеется, дележкой.

И как же была рада Присцилла, что муж наконец-то ее заметил. И примерно настолько же злилась: он хотел сохранить лицо, а никак не ее. Впрочем, иногда, когда он буравит ее пристальным взглядом, Присцилла начинает об этом даже немного сомневаться. Тогда как другое всегда несомненно: дележка, как и развод - совершенно недопустимы.

Итак, дано:
- Питер Петтигрю - 1 штука
- Присцилла - 1 штука
- Муж Присциллы - 1 штука
- Дети - 2-3 штуки

Что играем:
Я игрок, предпочитающий импровизацию, но вот некоторые мысли/соображения для общего понимания моих хотелок и возможностей.
- Из прошлого: ролевые игры, нц, выходы в рестораны/свет с поджиганием жоп высшего общества и нашего кайфа.
- Из настоящего/ближайшего будущего: обсуждения что делать дальше; возможно, охлаждение интереса Присциллы и паника Питера, разработка вариантов (например, мутки с дочкой, иные паутины); возможно, приморить мужа Присциллы - обсуждение и действие; возможно, мир-дружба-жвачка, где будем жить маленькой извращенной шведской семьей с четко установленными правилами, которые будут время от времени, разумеется, нарушаться. 

Интерлюдия

Практически все, что изложено в заявке - обсуждаемо. Ее основная идея - это неравный союз возрастной обеспеченной дамы и юного голожопого паренька. Остальное - для разнообразия и интереса.
Игрок я достаточно адаптивный, +/- стабильный, пишу от 1 поста в неделю и чаще, могу спидпостить, но тут вопрос настроения/вдохновения.
Пишу преимущественно от 3го лица, но могу по-разному, с большой буквы, птица-тройка - да/нет, без разницы в целом.
Четкого объема нет, но скорее посты небольшие, чем портянки на бесконечное количество букаф. Которые тоже иногда случаются, но в исключительных ситуациях. Люблю комедию, люблю драму, люблю иронизировать над персонажами.
Игровых табу за редким исключением практически не имею.
Если у вас есть на примере муж или, например, дочка, кто уже могли бы разбавить наш союз - прекрасно, буду только рад.

   Посты

раз в игру с Римусом

Питер сказал, что на это Рождество домой не поедет. Неотложные дела, хвосты — аргументировал он матери. У родителей дела и дома все равно никого не будет — пояснил он Римусу. На самом деле Питер просто не хотел ехать домой. В эту тесную квартирку, где они на пару с Энид делали вид, словно это — норма. Словно этих жалких квадратов из малочисленных метров и стен было достаточно, чтобы охарактеризовать предел их мечтаний. Когда-то это являлось правдой и для Питера. Пока он не увидел как бывает в других семьях. Как живут те же Поттеры, у которых он имел счастье гостить одно лето. После которого он проплакал в подушку несколько дней к ряду. Увы, маленькое завистливое сердечко юного Петтигрю оказалось не готовым к подобного рода потрясениям: полной семье и чаши дома, богатым историей, убранством, угощениями. Всем, чего была лишена их с Энид квартирка. И их с Энид жизнь.

"В таком случае, — ответила Энид, — жди подарки почтой. Я кое-что подготовила: тебе и твоим друзьям," — об упоминании существования которых Питер уже сто раз пожалел, однажды с ней поделившись откровением. И теперь каждый раз, при каждом случае, как будто не понимая, Энид пыталась проскрести себе путь наружу. Смешать эти два мира в одном чужеродном коктейле.

"Пожалуйста, не надо, — умолял Питер, — у них все есть, только зря силы потратишь" — краснея и испытывая стыд лишь от одной мысли, чтобы презентовать Джеймсу или Сириусу какие-нибудь нищенские заготовки. Сказать об этом Энид напрямую у него же, естественно, язык даже и не думал поворачиваться. Как, впрочем, и слишком долго с ней спорить. Все аргументы Питера заканчивались в моменте отстаивания своих границ и правоты, что казалось чем-то сродни хамства перед ней. Поэтому пес с ней, пусть присылает. Питер посмотрит, приспособит себе или выкинет, расскажет как друзья были довольны и хвалили ее рукотворчество. И никто не пострадает, все будут счастливы.

Она прислала три шарфа бордового цвета с насыщенно желтыми, почти оранжевыми, именами: "Джеймс, Сириус, Римус" — начав за здравие, Питер не стал выдумывать для них что-то другое, назвав в момент чистосердечных откровений матери их настоящие имена. Тогда это казалось Питеру безопасным решением. Для нее и для себя, как начинающего и подающего неплохие надежды лгуна, но еще далеко не профи, способного хранить в уме настолько извилистые многоходовочки.

Для своего же единственного сынули Энид прислала целый свитер с фразой "Самый лучший мальчик на свете". От которой у Питера натурально свело челюсть. Эх, знала бы она... Впрочем, это Питер считал частью своей высшей миссии. Уберечь Энид от тех потрясений, с которыми столкнулся в свое время сам. Он был достаточно молод, чтобы верить, что к своим шестнадцати годам он уже успел узнать, прочувствовать и понять куда больше остальных взрослых, и своей матери — в частности. Ему этот мир стал абсолютно понятен: кому-то все, другим — ничего.

Разумеется, эти подарки, которые Энид направила вопреки его просьбам, Питер заторкал в самый дальний угол своего личного сундука. Все, кроме одного — шарфа с именем "Римус", который Петтигрю не сразу, а все-таки решился презентовать адресату. Он подумал: Римус не так давно потерял свою мать — да, назовем это пока так. Он казался одиноким и печальным — впрочем, как примерно и всегда, чем радовал и вызывал симпатию у ранимого Питера. Приятно было осознавать, что ты не единственный лузер в мародерском квартете, а то и во всей школе! Пусть оттенки их чмошничества и разнились, но и некоторая общность чувствовалась. Пока Джеймс с Сириусом были где-то там, справляя лучшие праздники со своими чистокровными богатыми счастливыми семействами, они с Римусом торчали здесь, как дети, которых забыли забрать из школы родители.

Они торчали в гостиной своего факультета, пырили в огонь, молчали. Каждый о своем. Как вдруг Римус заговорил.
Повернув в его сторону клюв, Питер внимательно, впитывая каждое его слово отражающими отблески огня чистыми глазами, не перебивая даже сопением, выслушал. И лишь после, открыв рот, протяжно и шумно выдохнул. Ну как тут еще прокомментируешь? Кроме как — дело труба? Как-то Питер пытался представить себя на месте Римуса и... Бр-р-р! От тех мыслей у него до сих пор мураши табуном фестралов сбегали по хребту.

— Знаешь, — меньше всего Питеру бы хотелось сейчас рассказывать как они встречали Рождество с Энид. К слову, достаточно замечательно. До тех пор, пока юный Петтигрю не стал сравнивать. — А ведь у меня как раз оттуда кое-что для тебя есть.

Он поднялся с кресла, чтобы уйти в общую спальню и вернуться с тем самым рукотворным подарком от Энид, что она подготовила для одного из друзей своего сынули.
— Вот, — он протянул небольшой сверток. Это была бумажная подарочная упаковка с изображением оленей и Санты на санях, в которую лишь одинокий шарф был наскоро Питером замотан. — Моя мама тут решила, ну... знаешь? Только ты никому не говори, ладно? Она только тебе решила сделать, ну, потому что... ну, ты знаешь. Вряд ли Джеймс с Сириусом поймут, ладно? — Питер весь почесывался и корежился, словно подушечка, в которую вгоняли иголки.

В конце, вновь открыв рот, он снова шумно выдохнул и спросил:
— Каково это? Ну, знаешь, что твоя мама... Ну, и что ты... — язык не поворачивался сказать, что она — умерла, а он вынужден теперь с этим как-то существовать дальше.

два в игру с Северусом

С молодых ногтей мама говорила: "Учись, Питюша, будь внимательным, в этом твоем волшебстве я не смогу тебе помочь". И он учился, старался быть внимательным. Но всегда, во всем, и вне зависимости как сильно, а максимум, до которого в лучшем исходе дотягивал - всего лишь второй. Вот и зельеварение - Петтигрюшин любимый предмет, в котором тот даже весьма неплох, но есть, блин, как выяснялось, и получше.

Дурацкий Снейп. Немытая башка, дай пирожка. Как будто тому было мало перейти дорогу Джеймсу, все продолжал ежедневно нарываться.
Хобби у него, что ли такое. Или наклонности. Иногда Питеру нравилось задвигать друзьям теории на тему мазохистничества Снейпа и что, дескать, тот провоцирует нарочно. Друзья гыгыкали и шли убеждаться. Впрочем, не экспериментом единым были движимы они.

Когда Питера призвали в Хогвартс, мама ему говорила: "Обязательно найди хороших друзей. Из хороших семей - это важно. И смотри, чтоб тебя никто не обижал". И Питер, наученный горьким опытом начальной маггловской школы, посмотрел. Нашел друзей самых крутых и отбитых, прилип банным листом к их причинному месту, да с тех пор на острие атаки и мотылялся, готовый броситься в бой или скорчить рожицу, лишь бы Джеймс рукоплескал и был своим карманным шутом доволен.

Питер хихикает карликовой гиеной над каждым высером дружочка. Которому заглядывает в рот, ловит взгляды, как песик танцует джигу за кусочек вкусняшки, даже если в пальцах на поверку - пусто. А еще Питер очень смелый. Когда друзьяшки за спиной. Ему очень нравится концепция, при которой ты все пацанам и пацаны тебе все. Это несколько... вселяет уверенность в возможность пережить еще один ебаный день. Хотя, справедливости ради, рядом с Мародерами Питер как у Христа запазухой. Конечно, не считая то чувство зависти, от которого он втайне зеленеет, невольно оттеняя цвета родного факультета.

В разворачивающуюся одну из ста тысяч других, таких же, похожих, и все со Снейпом, ситуевину, Питер вступает резко. Можно сказать, врывается с ноги, только с руки.
- Ты че, гнида?
И н-н-на ему подзатыльник! Да такой, что крючковатый нос, поклонившись-помолившись, едва не всандолился заостренным гвоздем в видавшую всякое деревянную крышку парты. Рука у Петтигрю тяжелая - не зря качается, а ведь он даже не вполсилы. Но приятно, знаете ли, хотя бы иногда быть на что-нибудь способным.

Тут же ему в спину чайками летят шуточки. Что, дескать, имейся мозги - было б сотрясение.
- Бггг, да, точнякус, - подхватывает Питер с широкой заискивающей улыбкой. Оставляя при себе, что на полном бы серьезе совсем не отказался бы поубавить этому талантливому юному зельевару немного серого на сантиметр его черепной коробки. Вот же падла, не, ну ты только на него посмотри.

- Ты уже совсем что ли охерел? Делай что велено, скотина беспонтовая, - Питер прикладывается Северусу по спине острым локтем. Давит к парте, чтобы хорошенько схватиться за загривок. А потом, сжав в тугой кулак его воротник и сальные патлы, заставить смотреть. Неважно как, если придется - будет держать за челюсть до вывиха - его иль своего. Лишь бы шутка Джеймса была отработана на все блистательные сто. Все что угодно, лишь бы больше никогда не оказываться на месте Снейпа. Питер слишком хорошо знал каково оно бывает. Именно, что кАково. Что и в полной мере демонстрировал, примеряя образы давнишних истязателей на собственную жертвенную тушку.

- Вперед смотри, придурок, - шипит сквозь зубы. - Видишь? Хорошенько смотри. Да... а вот и мерзкая рожа... Фу, блядь, - для убедительности Питер даже сплюнул. Отчасти, чтобы не видеть в отражении себя. Хотя бы на секунду. Но лицо Питера упрямо возвращалось обратно. В это небольшое зеркальце, в котором с Северусом они отражались оба. - И как угораздило родиться таким уродом? Сраный неудачник. Ты поди еще и сиськи женской не видел? Ну, кроме твоей мамашиной. Шлюхи ебаной. - ребята ржут, ну и Питер тоже доволен. 

- Ты никогда не думал, чтобы это закончить? Ну знаешь, все эти свои страдашки. Просто представь как стало бы тогда хорошо.

три и четыре в игру с Алекто

В стенах Хогвартса Питер был орлом. Ходил, округлив грудь, расправивши плечи. Уверенный, что он все пацанам и пацаны ему все. Тем более, что они много раз так делали. Стояли друг за друга стеной, горой, забором. Вне зависимости что на последнем написано и кто по поверке оказывался прав и костоправ.

И хотя даже там было не все так радужно, как казалось теперь, годы спустя с травой у соседа зеленее и хуем — толще, но если попросить назвать момент счастья, то Петтигрю, не моргнув и глазом, скажет, что тот случился где-то в промежутке между первым и восьмым курсами. Правда ближе, наверное, все-таки где-то к серединке, где обычно концентрируется весь самый смак. На этом горбе подъема синусоиды, когда вы еще разгоняетесь, но еще не обосрались, чтобы после чертить калограф прямо в адъ нахуй.

С тех пор Питер, конечно же, в чем-то изменился. А в чем-то остался все той же напуганной крысюкой, какой был буквально с первых дней. Теперь же у него были новые друзья. И новые большие бедки, к которым Питер, загребая под обе руки, самолично, наконец-таки, приплыл.

Можно было бы сказать, что в случае Алекто он не виноват. И она сама пришла и принесла ему проблемы. От числа которых он не то, чтобы пальцы загибать не успевал, но в глазах темнело. Ее отец, ее брат. Что будет, когда те узнают о неподобающем с нею обращении? Она ж не просто дочь, сестра, эффектная девушка, но — товар. Так ведь в этих чистокровных богатеньких семействах устроено, так? И кому понравится, когда яблоко в магазине до тебя колупали грязным ногтем в проверке на сладость или лизали сливочное маслице, проверяя то на натуральность? Но даже это не пугало Питера настолько, как перспектива быть спаленным перед бывшими друзьями. Не они, так Волдеморт — точно бы его кокнули. И были бы правы! Нахер одним нужен предатель, а второму — отработанный да еще и настолько сука тупорылый материал?

А она еще спрашивает, удивленно приподнимая свои аккуратные бровки, какие, мол, такие проблемки, Питер. Ну как тебе сказать… Такие, при которых бежать бы куда крысиные глазки смотрят, да только те падлы, уставились ей на затылок, фантазируя на его счет всякое. Пока желеобразное серое вещество за ними, холодцом дрыгаясь, думает, что когда ж еще подобный, хоть и со всех сторон сомнительный шанс еще представится. Что ж, подумалось Питеру, может и он зря перебздевает. И в особенности когда она так приятно почесывает ЧСВ… Называя его апасным, намекая на всякое. И главное, подтверждая, что ее ебанутой копии ждать не стоит.

Питеру вновь открывается картина ее обнаженной спины, выглядывающей из глубокого выреза. Он сглатывает — казалось, слишком шумно для паба — настолько, что даже многострадальный пьянчушка, затаившийся в тени своего столика, услышал, — и обращает внимательный взгляд широко распахнутых глаз, где голубые радужки едва ли не полностью вытеснили расширенные бездны зрачков, ей на изрядно запыленную спину.
— Ну да, — подтверждает Питер, — Есть немного.

В основном черные крапинки — измельченная грязь. Которую Питер поначалу пытается сдуть, невольно добавив немного мрази от себя. Не в силах контролировать слюноотделение бешеной крысюки. Грязь не поддается, а вот ее локон, шелохнувшись, обдал Петтигрю прозрачной волной пьянящего аромата. Который Питер, вытягивая нос, пытается всосать. Он старается не шуметь, лишь шевеля ноздрями, пока она вскользь палит его. Взгляд скользит по профилю Алекто, пока Питер толком ее даже не слыша, по-дурацки чему-то своему улыбается. И старается мягко убрать крупинки, зажимая те между подушечками и ногтями, а то и стараясь смахнуть. Только те засели так глубоко, что там разве что оттирать, настойчиво тесня те к условным границам. Пока фантазия дорисовывает антураж, продолжая сцену, при которой Питер мог бы также сжимать пальцами ее шею сзади и вдавливать.

Улыбка пропадает, взгляд становится тревожнее, нос-пылесос срывается с обрыва вниз. Женская рука, прихватившая тебя за ремень — может ли быть картина пизже? Вестимо, может. Но на текущий момент Питеру и этого с головой хватает. И так уже полный конфуз, остающийся незамеченным лишь благодаря скромному между ними расстоянию. Которое Питер сокращает, обхватывая Алекто руками и утыкаясь картофанистым носом ей промеж лопаток. Сминает его о хребет до хряща, касается влажными раскрытыми губами ее запыленной кожи, чтобы в последствии выполнить ее требование. Тогда как в спину ей уже бьется правда: бам-баМ-БАМ, от работающего исправно заведенного моторчика.

— Ты пугаешь меня до усрачки, — говорит немного гундося, немного шепелявя и задыхаясь.
Продолжает он уже положив к ней на плечо подбородок с надувшимися губами. Которые то и дело срываются, чтобы ее коснуться.
— Даже больше, чем когда рядом Он. Его хотя бы возможно понять, Он не скрывается. А ты... — наездница любовного психоза, по чьим бедрам гуляют его пальцы, — Ты приходишь сюда, вся разодетая, с шлейфом отчаяния… для того, чтобы быть облапанной безродным барменом? Немного мелковато для принцессы.

Теперь, стоило Питеру как следует разойтись, не стыдно втянуть ее аромат шумно и полной грудью. Заполонив им все легкие.
— О Боже, — в ее купаже все: розы, жасмины, сладкие апельсины, горечь можжевельника, цэ-два-аш-пять-о-аш.
— Но если ты все-таки серьезно… Я снимаю комнату наверху, — его ладонь, которой он добрался Алекто до груди, раскрывается перед ней в приглашении.
— Там я затрахаю тебя до беспамятства.

__________________________________________

Питер не питал на свой счет иллюзий. Хотя иногда все-таки, конечно же, забывался. Воображая, словно бы и крыс может летать.

Зачем он это Алекто сказал? Зачем сказал, что может оттрахать аж до беспамятства. Он что, действительно, — не, не знает, — а в принципе представляет каким образом подобное делается? Слышал, девушкам нравятся в себе дохуя уверенные. Конечно, большой вопрос где он и то самое мифическое дохуя, но казалось, что под гнетом обстоятельств, помноженных на расслабляющий состав напитка, могло бы что-то да получиться. Ве-е-ерь в мои сказки, верь в них без опаски. И поначалу как будто бы и правда, что-то да получалось. А потом…

Впрочем, задним умом он отчасти ей даже благодарен. Что не придется краснеть за собственные труханы с носками не первой свежести. За не подстриженные на ногах когти-с, которые вестимо, чтоб по деревьям карабкаться до окон всяческих Ростовых Наташей и не более того. За тесную убогую комнатушку, за беспорядок которой он бы бегло извинился, умолчав, что таково ее скорее перманентное состояние, нежели наоборот. И то, который был бы и тем скупее, не обеспечивай Том своим жильцам некоторый базовый минимум из шкафа, стола, стула и железной кровати с проперженным матрасом. Но главное, за что Питер будет особенно впоследствии благодарен — так это за отсутствие возможности с треском провалиться на этом вашем любовном поприще.

Но это все будет лишь потом, пока же Питеру немного обидненько. Обидненько, хотя и очень понятненько. Удивительно, что Алекто его в принципе настолько близко к себе подпустила. Позволив распускать, пусть и предварительно вымытые, но все-таки еще достаточно грязные, и, как она правильно заметила, мерзкие ручонки. К слову, еще момент, которому он будет непомерно благодарен — это тот материал, который она им с хорошенько прокаченной рукой подарила. На долгие и долгие совместные ночи… Впрочем, об этом тс-с-с.

По первому требованию Петтигрю спешит руки убрать. Которые вновь начинают дрожать, свидетельствуя только лишь в пользу ранее заявленному. Боится. И до усрачки. Только вот Кэрроу, напротив, как будто бы их не пускает. Вцепилась и держит.

Что, вот так поиграем? Питер, конечно, слышал о таких. Мои губы кричат «нет», тело шепчет «да», ах медленно же сними с меня бремя ответственности и обязательств, герой-любовник! Зачастую такие истории заканчивались плохо. Азкабаном или вроде того. Готов ли он рискнуть? Три минуты или сколько там счастья-то этого несчастного и вечность целоваться с дементорами? Заманчиво-заманчиво… К счастью, Алекто разрешает его дилемму быстрее, чем Питер успеет к чему-либо прийти самостоятельно.

О да, а вот и она. Типичная на него реакция. Конечно, Алекто — та еще театралка и уж сильно сгустила краски, но Питер великодушно прощает ей этот маленький грешок. Хотя и верит. Чистосердечно верит, что ей могло сделаться настолько херово. Вот и прикинь, а он со всем этим живет да каждый блядский день!

Пока Алекто изливается, Питер терпеливо ее держит. И даже не морщится, лишь отмечая, что ее купаж только что обогатился. Не сказать, чтобы в пользу, хотя и зависит от вкусов. Фломастеры они такие. А он даже практически сожалеет, что выдумал проверять на ней собственные зельеварские наработки, будь они неладны. И чего это он с ней так? Ах да, метка. И ее угрозы. Что ж, имело смысл, имело, ладно. Теперь же расклады как будто бы немного поменялись.

— Прости, я тебя неправильно понял, — Питер помогает ей усесться и даже заправляет за уши немного пострадавшие от блевотного извержения пряди, — Но теперь понял правильно.

Убедившись, что Алекто сидит относительно твердо, Питер удаляется обратно за барную стойку, где ему самое место. И вооружается палочкой. Чтобы уже ей помочь нормально и без всяких поползновений подчиститься и прийти в порядок. А затем и пустить работать швабру у нее за спиной, меся остатки ее желудка, где, как Питер успел ранее заметить, особо не разгуляешься. И главное — налить воды. В совершенно пустой стакан, который Петтигрю молча ей демонстрирует, чтобы не было всяческих ваще ни разу не обоснованных параноидальных ля-ля, который вскоре и ставит аккурат перед ней.
— Пей.

Себе наливает такой же. Осушая его за раз, с глухим звуком ставит на столешницу и решительно говорит:

— Ну что, проводить тебя до дома? Покажешь где живешь — и я в миг все устрою, — в том смысле, что покажет в мыслях, а уж далее Питер аки зеленоглазое такси домчит на своем трансгресс-горбе. Ведь не Ночного же рыцаря ей вызывать, так? И не отпускать шатающейся одной. Вот так прыгнет в растерянности и доберется до дома лишь по кусочкам — ну и кому ж такое надо?

А то может, ему вдруг подумалось, а что если ей и не надо домой? Что если она и правда пришла в Дырявый котел, чтобы просто, блин, выпить. Не с кем-то встретиться, не найти себе приключений на упругую жопу, а просто в красивом платье, макияже и прическе просто посидеть за барной стойкой. И блин просто выпить. Что это, преступление разве? Стало немного стыдно…

— Ну или, — добавляет он в нерешительности, — Начнем все сначала?
И, примерив маску рядового бармена, Питер спрашивает:
— Как дела? Тяжелый день?