1) Мой персонаж — Дэниэл Торранс, тот мальчик из «Сияния», только в сорок. «Доктор сон» его историю раскрывает. Сразу скажу, что оригинал знать не обязательно: твой персонаж может быть любым неканоном или персонажем из другой вселенной, с которым мы потихоньку будем накидывать друг другу лор. Целюсь преимущественно в постканон, но есть варианты.

Ты посмотри, какая лапа.

Дэн работает медбратом в хосписе, провожает умирающих, и именно так мы можем познакомиться. Либо твой персонаж может быть кем-то из Узла Верных. На форуме есть восхитительная Абра, кстати, и в целом ребята по Кингу играют.
Мне нужна романтическая история с хэппи эндом, даже если он подразумевается только в посмертии.
Гет или слеш — на твой выбор, Дэн не принципиальный. Твоя внешность на твой вкус, но мне бы не хотелось пересечения с текущими соигроками, поэтому покажи сначала, ладно?

пост за Дэна

Календарные годовщины бьют больнее всего.

Для Дэна это не новость. Он гипнотизирует стрелку наручных часов, потому что мысленно подгонять её намного лучше, чем зацикливаться на желании сходить за бутылкой горячего яда. Без пяти полночь. Технически было бы справедливее отсчитывать с точностью до реального часа, но до таких деталей человеческая психика обычно не доходит. Потряхивать начинает заранее. Переход между сутками — спусковой крючок.

Конечно, они сблизились со всеми Стоунами после совместной победы над Узлом Верных. Дэвид был благодарен ему за спасение дочери, а Люси, кроме этого, ещё и хотела обрести брата. Долгие годы не имевший другой семьи, кроме круга Анонимных Алкоголиков, Дэн вцепился в этот шанс. Со временем на фундаменте этих поверхностных причин выстроилась настоящая связь: сам не особенно представляя, как именно, он нашёл подход ко всем троим. Чувствовал себя частью семьи и в общем кругу, и наедине с каждым из. Порой выступал медиатором между Аброй и её родителями, объясняя обеим сторонам тонкости сосуществования с Сиянием. В общем, сложилось как нельзя лучше, и их мистическую связь с Аброй наконец-то удалось легализовать. «Дядя и племянница» звучит гораздо лучше, чем «вы всё не так поняли, у нас просто один странный дар на двоих». Чёрт бы побрал ублюдков, из-за которых им всем вообще нужно было переживать, как это выглядит со стороны.

За весь этот год смутное беспокойство ещё не покидало его полностью, но, надо отдать должное, часто стихало до едва слышного, а потому вполне выносимого. Минуты слабости, в которые он сбегал на внеплановый перекур, не в счёт. Утешал себя тем, что ещё неплохо держится для пережившего столько разнокалиберного дерьма. Давно бы уже мог тронуться рассудком. Аргумент слабенький, но, поскольку рядом не было никого с таким же анамнезом, сравнивать не с чем.

Первый по-настоящему сильный всплеск накрыл его около месяца назад. Тогда он очнулся на лавочке с бутылкой в руках — к счастью, ещё закупоренной. Обнаружив себя в этом положении, Дэн пришёл в ярость. Не для того он столько лет держался, чтобы память о каких-то потусторонних сволочах заставила его сорваться. Бутылку разбил. На всякий случай. И стал внимательнее приглядываться к Абре.

Её начало потряхивать недели за полторы. Она, конечно, скрывала, и делала это весьма недурно. Только один раз прокололась, когда подралась в школе. Дэниел тогда настрого наказал Люси и Дэвиду не вмешиваться. Не провоцировать. Захочет — сама поделится, а до того лезть в душу не только бесполезно, но и попросту вредно. Потому что есть вещи, которые человек должен пережить сам. Даже если он ещё подросток.

Здесь он, конечно, покривил душой. Оставлять Абру один на один с призраками прошлого в его планы не входило, но не говорить же в лицо по-настоящему хорошим людям, что помочь можно, просто они на это не способны. В силу своих особенностей... Точнее, их отсутствия. Никогда не имевший детей, Дэниэл лишь смутно представляет, каково знать, что не можешь помочь своей плоти и крови. Но беспомощность сама по себе ему хорошо известна. Остальное достраивает воображение.

Поэтому он тайком сидит в машине в нескольких минутах ходьбы от дома Стоунов. Чувствует себя при этом тем ещё клоуном. Кто ему сказал, что он здесь нужен? Нет, это было не Сияние. За прошедший год силы Абры только возросли — на убыль они пойдут ещё нескоро, если это вообще случится. Теоретически должно, но эта девочка — исключение по всем параметрам. Так вот, закрывается она ювелирно. Может, Торранс и смог бы пробиться при большом желании и внезапной атаке, но зачем? Пройти незамеченным у него не получится всё равно, да и вторгаться в личное без спросу равно нарушить их уговор.

Именно эта закрытость, которая усугубляется с каждым днём, и подкрепляет его уверенность, что Абре хреново. В прочих обстоятельствах он мог бы списать это на появление какого-нибудь ужасно важного секрета, вроде первого поцелуя или чего-то вроде того, но учитывая приближение  годовщины... Светлая славная девочка, которая ненавидит тревожить других своими проблемами. У неё это называется «не дёргать по пустякам». Такой подход, хотя и фоново раздражает, Дэну слишком хорошо знаком. Для других у него тоже всегда всё в порядке. Именно это он и планирует использовать.

(Привет. Спишь?)

За этот год они много практиковались. Конечно, вернуть былую силу своего Сияния Дэн уже не сможет, но идея отточить имеющиеся способности — не самая дурная. Абре, опять же, практика. Поэтому зов, который он посылает, чётко выверен: не слишком тихий, чтобы не сойти за фоновую помеху, но и не слишком громкий, чтобы не разбудить, если она на самом деле смотрит сны. В этом Дэн сильно сомневается, но, может, измотанность взяла над ней верх. Было бы хорошо. Тогда он просто уедет, оставив ей послание на грифельной доске. Он подарил ей небольшую. Чтобы обмен посланиями мог быть двусторонним.

В дополнение к вопросу он посылает мысленную картинку — своё местоположение, которое племянница, конечно, узнает. Как и всякому активному ребёнку, ей известен каждый куст в немалом радиусе вокруг родного дома. Сам таким был.

Люди считают, что их вера и верность помогают божествам. Молитвы, жертвоприношения, распространение идеалов. Какие должны быть идеалы у его почитателей? Иногда задаёт себе этот вопрос, но мысль не продолжает. Без разницы.

Сайлас сидит на поваленном бревне и задумчиво курит. Человеческий табак, человеческая одежда, человеческий облик. Только сменить шкуру всё равно не получается. Он даже пробовал найти грёбаную работу, чтобы почувствовать себя одним из… Ладно. Чтобы что-то почувствовать. Но зависимость от погоды делает его хреновым сотрудником.

Был чужим даже среди своих, когда они ещё оставались. Последний голос замолчал много веков назад — и, сколько бы он ни путешествовал после, так больше никого не нашёл. Только людские голоса повсюду. Теперь они — высшая форма цивилизации. Вот эти нелепые, суетливые, глупые существа. Любой муравейник даст фору их принципам организации. Но муравьи так до сих пор и не переделали планету под себя. А эти смогли.

Что-то должно быть в них особенного. Что-то, что заставляет подниматься после падений и идти, вспарывая земную кору. Так и не смог понять. Какой смысл можно найти, если смысла не существует ни в чём.

Он когда-то пытался свести счёты с жизнью. Испортить хрупкую человеческую оболочку. Сначала от отчаяния, потом из чего-то, напоминающего любопытство, после просто ради забавы. Каждый раз просыпался на дне в своей истинной форме. Что, в общем, логично. Он же его и не покидал. Эти его прогулки — просто игры древнего воспалённого разума, уставшего от самого себя.

Его отвлекает хруст ветки. Сайлас поднимает голову, ожидая увидеть кого-нибудь из представителей корпорации. Или из бастующих лесорубов, кто их разберёт. Что-то они чувствуют, отказываясь работать здесь. Не имеющие возможности заглянуть назад, какая есть у него, они, тем не менее, повинуются какому-то первобытному ужасу.

Или просто знают, что когда-то здесь было сектантское капище. Коллективный психоз этих странных людей ощущается до сих пор, но кроме него — ничего. Никакой потайной силы, никакого эффекта от того, что годы назад здесь устраивали ритуалы в его честь. Просто запечатлённая память, заставляющая туман изменять свой привычный рисунок. Годится для страшных историй, которые рассказывают друг другу у костра. Совершенно не подходит для него.

Однако незваный гость меньше всего похож что на офисного работника, что на лесоруба. Юный даже по человеческим меркам, уже не ребёнок, но далёкий от характеристики «взрослый», он настороженно блестит глазами из-под капюшона. Даже, пожалуй, враждебно.

— Заблудился?

Голос больше похож на овеществлённый шорох. Тихий, вкрадчивый, и вместе с тем отстранённый. Не сказать, что равнодушный — скорее, такой, к которому вообще не применимо понятие (не)равнодушия.

— Ты долго шёл. Садись. Отдохни.

Дело даже не в том, что он понимает расстояние до ближайшего населённого пункта и соотносит его с человеческими масштабами. Просто знает. Вызов, который таит в себе незнакомец, расходится трещинами усталости. Вполне возможно, связанной с чем-то ещё.

В двенадцать казалось, что через несколько лет заходить в кабинет директора будет гораздо легче. С каждым годом оказывалось, что разница, если и есть, мала до того, что не ощущается. В семнадцать ей было ровно настолько же не по себе. В двадцать два — сюрприз — всё ещё ничего не изменилось. Это откровенно бесит.

Может, отчасти дело в том, что сам Хогвартс остался в точности тем же, каким Мерула его запомнила. Она выросла, сменила цвет волос и больше не носит факультетскую мантию, а всё равно чувствует себя нашкодившей девчонкой, которая идёт на смертную казнь. В смысле, проникновенный разговор по душам. В её случае — одно и то же.

Зачем она могла настолько понадобиться Альбусу Дамблдору, чтобы вызывать её прямо в школу? Не собирается же он отчитывать её за скандальные увольнения. Мысль откровенно веселит своей нелепостью, но, пересекаясь взглядом с директором, Мерула вдруг понимает, что не готова железно отказаться от этой версии.

После непродолжительного обмена любезностями, включающего предложение лимонного щербета — интересно, хоть раз кто-нибудь согласился? — он переходит на этот свой любимый тон заботливого дедули. Заботливый дедуля из Альбуса Дамблдора такой же, как из неё — фестрал.

— Слышал, у вас не ладится с карьерой, мисс Снайд, — сочувственно начинает он.

— Ага, — она собирает в кулак всю свою наглость, и всё равно звучит куда менее независимо, чем хотела бы. И замолкает в надежде, что он развернёт свою мысль, но с директором такие мелочные фокусы не работают. А она в незавидном положении, поэтому не выдерживает первой. — Вы поэтому меня пригласили? Неужели профессор Снейп собирается на покой?

Зелья она бы вела. Вообще-то даже спрашивала, есть ли какие-нибудь варианты, но — Северус, мать его, Снейп не берёт аспирантов. А её не интересуют другие предметы. По крайней мере, не интересовали тогда. Между жалким существованием неудачницы и должностью преподавателя... ладно, хотя бы помощника преподавателя... одной из трёх лучших школ мира выбор очевиден.

— Боюсь, что нет, мисс Снайд, — Дамблдор прячет улыбку в своей бесконечной бороде, но не слишком-то старательно, потому что Мерула её всё равно замечает. — Полагаю, профессор Снейп твёрдо намерен оставаться на своей должности до самой смерти. И — как знать? — возможно, планирует продолжить работать после, подобно профессору Биннсу.

— Столько новых способов кошмарить студентов сразу появится, — кисло улыбается Мерула.  Нечего было и рассчитывать. И, ладно уж, загребает из вазочки проклятый щербет. Крыть ей нечем. Конечно, слышала, что он душу продаст за возможность вести ЗоТИ, но этого ему, судя по всему, не светит. Так что запасной план неплохой. — Значит, преподавать вы меня не зовёте: второго такого школа вам не простит. Тогда в чём дело?

— Настали трудные времена. Лорд Волдеморт…

— Ага, — перебивает она, громко хрустнув щербетом. — Ближе к делу, директор.

Справедливости ради, в семнадцать она бы так не посмела. Сейчас чувствует за собой право: она здесь не потому что прокосячилась. Хитрому старикашке от неё что-то надо, а значит, разговор грозиться быть долгим. Было бы славненько успеть на вечернее выступление в «Белой Виверне».

— Если вы надеетесь остаться в стороне, вынужден разочаровать: за вами придут. С предложением, от которого весьма затруднительно отказаться, — манера его изложения неуловимо меняется. Этот режим она тоже знает: дедуля строжится. Она приподнимает брови и выпрямляет спину. Так, на всякий случай. — И тогда очень скоро наступит день, в который вы окажетесь по разные баррикады с Кругом Ханны.

Она шумно выдыхает, распластываясь по спинке кресла. Разговор становится откровенно неприятным, но встать и уйти уже нельзя. Потому что Дамблдор, насколько бы противно ни было это признавать, прав.

На своё первое собрание Ордена Феникса она опаздывает. Совсем чуть-чуть, так, чтобы не упустить ничего важного, но избежать необходимости любезничать с людьми из прошлого. Ещё не решила, улизнёт ли сразу после, но, в любом случае, сначала нужно разобраться, что здесь вообще происходит, а потом уже тратить энергию на попытки не сломать кому-нибудь нос.

Кому-нибудь очень конкретному.

Садится недалеко от двери, и, обещая себе смотреть только на выступающих, тут же находит его взглядом. Изменился, конечно, но не отпускает чувство, что в то же время он остался совершенно прежним невыносимым мальчишкой. Подумать только, она же правда когда-то думала, что они… Дамблдор начинает свою речь, и посторонние мысли покидают её голову. На какое-то время.

После собрания Молли Уизли приглашает всех остаться на ужин. Мерула прикусывает губу. Она даже пообедать не успела, так что… не то чтобы нельзя было решить этот вопрос иначе. Но, ради всего святого, кто в здравом уме способен отказаться от угощения миссис Уизли. Именно это короткое замешательство её и губит.

— Мерула! — Она оказывается в медвежьих объятиях Барнаби раньше, чем успевает это понять. Он поднимает её легко, как тряпичную игрушку, и кружит. Никакого понимания личных границ у него как не было, так и не появилось. В другой раз она бы зашипела, как дикая кошка, но мелочное желание уколоть Сета заставляет её звонко чмокнуть школьного друга в щёку.

Ничего такого между ними не было. Никогда. И точно не будет — уж что-то, а особый интерес в свой адрес Мерула чувствует безошибочно. Так вот тут по нулям, и это к лучшему. Отказать ему — всё равно, что щеночка пнуть. Просто Барни не умеет бить по тормозам в выражении своей привязанности. Это тоже подкупает. То есть, мало кто приходит в такой восторг от встречи с ней.

— Поздравляю с новой работой! — Улыбается он, наконец-то возвращая свою добычу на пол. — Я же говорил, что пройдёшь ты в свой Отдел Тайн. А ты не верила. Слушай Барни, Барни всегда прав!

— Ты-то откуда знаешь?

Мерула отшатывается, от удивления напрочь позабыв о своём решении делать загадочно-томный вид, если вдруг кто спросит. Что толку тщательно охранять свои секреты, если их так запросто могут прилюдно вскрыть.

— Да так, связи есть, — важно говорит он, но, не выдержав собственного напускного пафоса, заходится смехом. — Случайно услышал, если честно. И возмущён. Чего не сказала?

— Поэтому и не сказала, что ты всем тут же растреплешь!

Его виноватое лицо Мерула ещё замечает, а вот ответ уже не слышит. Этот парфюм спутать невозможно. Невольно затаив дыхание, она медленно оборачивается, оказываясь слишком близко к своему персональному проклятию.