♫ Oh desert
Of sand and secrets
A Fountain
Which is revealed among the sands

Malheur aux vaincus: горе вам, побеждённые! Но ещё большее горе тем, кто не принёс победы. Сразивших врага земляки встретят с почестями, а павших в бою оплачут родные — их имена молва понесёт как знамя или как саван, но тех, кто вернулся ни с чем, не вспомнит никто.
Только глупцы, сумасшедшие да путешественники, ценящие сам путь больше конечной цели, стали бы добираться в Фонтейн караваном через пустыню, тогда как долина Чэньюй предлагает спокойный и безопасный водный маршрут, давно облюбованный и освоенный негоциантами и туристами из обеих стран. Чайльд, что бы там ни болтали те, кто видел его в бою, заливающегося радостным смехом, когда на землю брызжет его же собственная горячая алая кровь, не сумасшедший, да и до кого-то вроде Люмин ему далеко, когда речь заходит о путешествиях. А вот глупцом он может себя назвать — и дело вовсе не в принадлежности к fatui (лат. глупцы, шуты). Только глупец мог позволить себя вот так одурачить.
От запаха чайных листьев и звона бамбуковых колокольчиков ему тошно — и, вопреки поверьям земли контрактов, ни то ни другое совсем не приносит ему умиротворения. Запершись в предоставленном кабинете, юноша, к удовольствию Дельца, занимается тем, что описывает все совершённые в этой поездке траты, а, когда все дела с дипломатией и экономикой наконец-то закончены, покидает столицу Ли Юэ, не попрощавшись ни с кем — потому что прощаться, в общем-то, не с кем. Он хочет скорее покинуть эту страну и забыть всё произошедшее здесь как страшный сон претендента на звание мудреца Академии Сумеру, который перед симпозиумом, где будут представлены результаты работы всей его жизни, не может отделаться от кошмара, в котором его все осмеивают и признают дилетантом. Поэтому, когда срочное донесение застаёт его на постоялом дворе "Ваншу", сообщая, что всем свободным подразделениям на юге следует направляться в Порт-Ормос, Тарталья недолго думая изменяет маршрут. С собой он берёт только тех людей, которых не ждут на родине в Снежной — все остальные и так слишком долго не виделись со своими семьями, и нанимает самую быструю джонку, доплачивая торговцу за место в трюме, которое можно было бы занять шёлком, фарфором и зеркалами, огромную сумму.
В городе они нанимают проводника, добывают сведения о пропавшем в районе деревни Аару отряде, по слухам, искавшем какую-то ценность, и закупают припасы. Надежды на то, что пустынные племена захотят торговать с чужаками, практически нет, но, наверное, дуракам всё ж таки везёт, потому что в день их прибытия из деревни как раз отправляется караван пустынных торговцев, которые соглашаются провести северян в обмен на защиту. Так начинается путешествие.

По совету проводника Тарталья сменяет свою одежду на белый пустынный наряд: свободные шаровары из хлопка, рубаху и головной платок, прошитый золотой нитью в знак статуса, как спешит сообщить хозяин вещевой лавки, выслуживаясь перед богатым — и неприлично юным для этого, а потому, очевидно, и знатным — гостем, прибывшим издалека. Жавер и зеркальная дева Агнешка тоже меняют доспехи на лёгкие одеяния: первый — из чувства вины и желания выслужиться перед Одиннадцатым Предвестником, а вторая — будучи женщиной прежде чем боевой единицей и не устояв перед лёгким практичным платьем, расшитым замысловатым узором. Все остальные агенты тактично воздерживаются от покупок — и очень быстро об этом жалеют.
В пустыне не просто жарко, в пустыне чудовищно жарко. Настолько, что в кованых бочках, оставленных на повозке во время дневного привала, вскипает вода. Слишком жарко, чтобы идти. Слишком жарко, чтобы заснуть. Слишком жарко, чтобы дышать: раскалённый воздух царапает губы и опаляет лёгкие жаром, отчего хочется тут же выплюнуть его прочь, задержать дыхание и тянуть секунды до следующего вдоха так долго, как только позволит уставшее от борьбы за существование тело.
Ночью они идут, преодолевая по тридцать вёрст за ночь, а днём стоят лагерем в тщательно высчитанных, знакомых торговцам местах — оазисах или низменностях, укрытых тенью от красных песчаных скал. На четвёртую ночь проводник говорит, что вьючные яки дышат чаще обычного, значит, идти нельзя. В рядах измученных непривычным климатом северян это вызывает слухи и подозрения — к счастью, солдаты слишком устали, чтобы отказываться от передышки, и разбредаются кто куда по стоянке, используя эту возможность, чтобы поспать, перекинуться парой фраз друг с другом или проверить припасы. Их лагерь на этот раз расположен на дне неглубокого узкого каменного ущелья, укрытого с одной стороны возвышенностью, а с другой — стенами древних руин, что даёт основания не беспокоиться о неожиданном нападении и немного ослабить бдительность.
По дороге к этому месту им так и не встретилось ни следа пропавших Фатуи: ни пепла чужого костра, ни помёта вьючных животных, ни выцарапанных на камне условных знаков.
"Как поймать тигра в пустыне?" — Невольно проносится в голове подслушанная у местных детей шуточная загадка. Шутка состоит в том, что в пустыне тигры не водятся, их места обитания — горы и дождевые леса. Как ни думай над этой загадкой, всё будет тщетно — к радости шутника, ведь нельзя найти то, чего изначально не было. Эта мысль вызывает у Чайльда неожиданный гнев, и он резко мотает из стороны в сторону головой, отгоняя её, как назойливую мошку, а, услышав негромкий смешок за плечом, оборачивается.
Сартхаваха аль-Хадир, предводитель торговцев, по-доброму щурясь, кивает Тарталье, жестом руки приглашая сесть рядом с собой у тлеющего костра и не стаптывать сапоги почём зря, измеряя шагами границу лагеря:
— Ахлан ва сахлан, молодой господин. Будь моим гостем.
Подойдя ближе и приглядевшись к тому, чем занят мужчина, Аякс машинально делает вдох, принюхиваясь. Пахнет огнём, свежемолотым кофе и специями, калящимися на дне медной джезвы. Он пробовал этот напиток и раньше, когда оказался одним из гостей на чаепитии у Сандроне и по незнанию попросил налить ему то же, что у хозяйки вечера. Ни один мускул не дрогнул на лице куклы — а, впрочем, есть ли у неё мускулы на лице? — когда юноша, отхлебнув чёрный словно глубины Бездны "эспрессо", зашёлся мучительным кашлем, зато Скарамучча смеялся словно безумный. Но, кажется, здесь он готовится совершенно иначе.
Зелёный рукав халата танцует в рыжем свете углей, аль-Хадир водит джезвой в горячем песке, словно хочет нарисовать идеальный круг, а не приготовить напиток. Для него в этом явно есть что-то большее, так что Тарталья не спрашивает и не торопит его. Это даже немного походит на то, как в детстве отец брал Аякса с собой на рыбалку: заворожённо смотреть за руками другого мужчины, выделывающими какие-то непонятные, но очень важные пассы, время от времени чуть подпрыгивая на месте от нетерпения.
Чтобы занять себя чем-то полезным, Чайльд начинает вытряхивать из сапог песок — в пустыне делать это можно хоть сто раз на дню, всё равно зачерпнёшь ещё пригоршню, сделав пару шагов. Видимо, выражение возмущения этим фактом сразу же отражается у него на лице, потому что Хадир опять усмехается себе в бороду:
— Ты пытаешься победить пустыню.
Чайльд вопросительно приподнимает бровь, отвлекаясь от своего занятия, и караванщик мягко, почти по-отечески, поясняет:
— Пустыня не враг тебе.
"Ещё какой враг", — очевидно, написано у него на лице теперь, потому что мужчина заходится мягким рокочущим хохотом, отражающимся от каменных стен гулким эхом. Другие торговцы, сидящие у костра поодаль и наблюдающие за ними, опасливо переглядываются, видимо, не решаясь одёрнуть своего предводителя, но недовольные его нарочитой беспечностью. От Тартальи не укрывается то, что они то и дело поглядывают в ту сторону, где в тени от скал рядом неровных и потемневших зубов старика возвышаются стены древнего храма. Перед стоянкой он спрашивал у Хадира, зачем ставить лагерь посереди дороги, пусть даже этот участок считается безопасным, если поблизости есть укрытие в виде давно заброшенных, но по-прежнему крепких каменных стен.
— Город джиннов. Там живут только те, кому не нужен свет.
"Те, чьи имена не произносят после заката".
Загадочный и, вместе с тем, не оставляющий разум в покое ответ.
Может быть, дело именно в нём, может, в неумении усидеть на месте, а, может быть, в том, что кофе вышел на славу и Чайльд выпил полную кружку, — но после того, как торговцы расходятся заниматься своими делами, а сартхаваха закуривает причудливую витую трубку и погружается в свои мысли, юноша ускользает из лагеря, захватив с собой только воду и пару факелов, не сказав ничего ни торговцам, ни своим людям, поскольку к рассвету — он думает — он уже будет на прежнем месте.

"Может быть, эти джинны и вправду могущественные существа? Как хорошо тогда было бы с ними сразиться!" — С этой нехитрой, но греющей душу мыслью Одиннадцатый Предвестник осматривает открытую часть руин. Разумеется, никаких джиннов он там не обнаруживает — впрочем, он не совсем уверен, что представляет, как выглядят или ведут себя эти самые джинны, а потому не знает, что именно нужно искать. Факел в его руке прогорел лишь только наполовину — так что Тарталья решает спуститься в подземную часть причудливого сооружения, выбитую прямо в скале.
Любому другому на его месте уже бы стало не по себе, а кто-то более осторожный, возможно, заметил бы, что, по мере того, как ступени спускаются ниже и ниже, тьма, обступающая полночного путника с факелом в левой руке, становится гуще, словно медлительная глубоководная рыба заглатывая пятно дрожащего света.
— Ого! — Его удивление эхом проносится по коридорам, когда массивная дверь у подножия лестницы поддаётся легко, словно сделана не из камня, а из раскрашенного картона, как декорации к фильмам на фестивалях в Фонтейне. Вырвавшийся из-за неё поток воздуха задувает факел, но помещение впереди отчего-то не погружается в непроглядную тьму, и Тарталья отчётливо видит полулежащую на полу измождённую девушку.

— Так это ты здесь всех пугаешь?