Если считать от дворцовой площади и прямиком до главных ворот резиденции Крио Архонта, в парадной лестнице где-то примерно двести (может быть, двести пять или двести десять) ступеней. Чайльду обычно надоедает считать уже где-то на третьем десятке, и его разум, живой и не терпящий тишины, бросив эти безрадостные подсчёты, цепляется за другую мысль: для чего вообще строить такую длиннющую лестницу?
Разумеется, город стоит на возвышенности, — в оборонительном плане столицы это имеет понятный и важный смысл, — но когда поднимаешься по ней сам, шаг за шагом, ступая с особенной осторожностью, чтобы не поскользнуться на незаметной в слепящих лучах отражённого солнца наледи и не отправиться вниз самым быстрым и гарантированно смертельным путём, то не можешь не задаваться этим вопросом.
Грузные дипломаты, откормленные на званых ужинах, утирая обсыпанные каплями пота размером с валяшку лбы, отвечают на него так: Государыня пребывает в уединении от мирской суеты, — но показывают тем самым лишь абсолютное непонимание Её замыслов и Её натуры. Простой же люд полагает, что ничего странного в этом нет, ведь, согласно миропорядку, всему живому назначено своё место: полуслепому зверью — земля и горные недры, рабочим — Зольный квартал, Дружине и офицерам — тёплые кабинеты, а божеству — высота, недоступная простым смертным. Эту, вторую версию Чайльд принимает как личное оскорбление, а потому внутри себя сходится к куда более человеческой: входишь в сени — будь добр, поклонись хозяину дома. На севере отношение принято выражать поступками, а не словами. Впрочем, при входе в снежнинские избы приходится кланяться вовсе не из почтения, а потому, что низкий дверной проём экономит тепло, но до этого витка мысли Тарталья, как правило, не успевает дойти, потому что ступени кончаются раньше.
Как самому младшему и, одновременно, низшему рангом, карабкаться и спускаться по этой лестнице Чайльду приходится чаще, чем остальным Предвестникам: те из старших, кто не пытается делать вид, что Одиннадцатого не существует, совсем не стесняются отправлять его с поручениями то в город, то на границу. И всё же, быть худшим из лучших ему по душе много больше, чем околачиваться в казармах. Её Величество приняла его клятву, а остальные... Что ж, им ещё предстоит увидеть, на что он способен.

В конце концов, бегая по всему Снежнограду как мальчик-посыльный, многое узнаёшь о столице, о её жителях и о порядках, принятых в разных её уголках. Так, например, Тарталья лучше других ладит с дворцовой стражей (наверное, потому, что они не видят в мальчишке особой угрозы) и ориентируется в запутанных коридорах жилого крыла. Именно это и стало предлогом, чтобы, увидев Первого, увязаться за ним, предложив проводить до покоев Слуги. Однако, когда Четвёртой не оказалось на месте, план дал ощутимый сбой. Но признавать своё поражение и уходить ни с чем не хотелось: Чайльд не привык отступать.
— Наверняка кто-то из подчинённых знает, где можно её найти, — с неугасимым, словно пламя Натлана, энтузиазмом, предполагает юноша, вскидывая глаза к пустоте на уровне глаз Капитана, и на мгновение задерживая на ней свой немигающий синий взгляд.
Мало кто из Фатуи осмелился бы так в открытую и беззаботно глазеть на железную маску, служащую сильнейшему из Предвестников вместо лица, — будь то из чувства субординации или почтения, страха или сомнения в том, что от этого есть хоть какая-то выгода, если маска не выражает эмоций и настроения своего хозяина. Но, хотя, безусловно, Чайльду недостаёт большинства этих чувств (уважения к старшим по званию, страха за свою жизнь и умения искать выгоду), в том, как он смотрит на Первого, нет открытого вызова. Лишь любопытство.
— Нужно только найти кого-то из адъютантов или воспитанников...
Тарталья слегка хмурит брови и переводит взгляд в сторону: его сердцу милее последний вариант (он гораздо лучше ладит с детьми, чем с шпионами, даже если в случае подопечных Слуги это чаще всего две стороны одной моры), но как следует завершить эту мысль ему не даёт резкий и, к сожалению, знакомый голос, перебивающий на середине фразы.

"Его только не хватало", — если бы взгляд был способен прожечь насквозь, то в плаще Скарамуччи в районе лопаток сейчас бы зияли две аккуратные дырочки. Если быть честным с самим собой, то у Чайльда нет никакого морального права кого-либо осуждать за бесцеремонность, но вот такое вот выраженное, почти показное пренебрежение ко всему, что представляет хотя бы какую-то ценность для него лично, не может не заставлять закипать его кровь. Только толку-то. Ведь, если верить слухам, в самом Скарамучче живой крови нет ни единой капли, — поэтому за глаза его называют "куклой". Хоть на запчасти его разбери — Доктор только порадуется, а после вернёт как было. И всё-таки, почему-то у юноши не получается реагировать на Шестого как на бездушную деревяшку.
— Всё-то ты знаешь, — насмешливо, но уже беззлобно хмыкает Чайльд, когда вдруг замечает кое-что очень забавное, на что раньше у него не было случая обратить внимание: разница в росте между Предвестниками, стоящими перед ним, так разительна, что, если представить, что Капитано и Скарамучча сейчас обменялись бы форменными плащами, то плащ Шестого едва доходил бы Первому до середины бедра, а плащ Первого волочился бы по полу за Шестым словно шлейф у невесты из знатной семьи. Эта картина настолько его забавляет, что юноша прыскает со смеху.