Рождество на Гебридах пахнет совсем не так, как в Хогвартсе, и это открытие почему-то застаёт меня врасплох сильнее самого возвращения домой. В школе праздник начинается задолго до двадцать пятого декабря, постепенно собираясь из запаха еловых ветвей, растопленного воска, корицы, печёных яблок и тяжёлого тепла огромных каминов, возле которых всегда кто-нибудь сушит промокшую мантию, несмотря на ворчание старост. Здесь достаточно утром приоткрыть дверь, чтобы ветер с моря сразу выдул из головы всё это уютное великолепие и принёс взамен соль, холодный торф, мокрый вереск и едва различимую горечь старого драконьего пожарища, которая умеет неделями жить между камнями после того, как сам огонь давно исчез. Я никогда прежде не думал, что можно скучать по запаху обгоревшей земли. Наверное, по-настоящему домашними становятся именно те вещи, которые замечаешь только после того, как лишаешься их.
Некоторое время я стою на крыльце, позволяя холодному воздуху щипать лицо, пока не вспоминаю, что вообще-то собирался покинуть дом как можно незаметнее и потому желательно не торчать посреди двора с видом человека, ожидающего торжественных проводов. Я быстро спускаюсь к тропе, поправляя мантию и проверяя ладонью спрятанный за пазухой пергамент, который за последние несколько дней успел приобрести совершенно несоразмерное своим размерам значение. На нём неаккуратным мальчишеским почерком написано всего четыре слова. «Настоящую. Не со склада». Из-за этих четырёх слов я сейчас иду к Каменной расселине.
В Хогвартсе о драконах спрашивают почти с первого дня, причём сначала мне это даже нравится, потому что существует что-то удивительно приятное в том, чтобы обнаружить, что  привычная часть твоей жизни для остальных является почти сказкой. Дома никого не впечатляет рассказ о том, что утром над западным берегом прошёл молодой самец или что после особенно холодной ночи на камнях возле старой станции нашли следы когтей, зато в гриффиндорской спальне подобные истории заставляют мальчишек переставать спорить о квиддиче и слушать меня с таким вниманием, будто я лично участвовал во всех событиях.
Иногда я добавляю подробности. Не лгу, конечно, по крайней мере, сначала мне так кажется. Просто история, рассказанная как она была, нередко заканчивается слишком быстро, а если добавить подходящую деталь, она становится значительно интереснее. Потом одной детали оказывается недостаточно, ей требуется следующая, и однажды ты вдруг замечаешь, что сам уже не уверен, действительно ли тот молодой дракон перевернул лодку хвостом или лодка просто была перевёрнута утром, когда его видели поблизости.
Именно поэтому вопрос одного из мальчишек оказывается таким неприятным. Он спрашивает, не придумываю ли я вообще всё это. Ему кажется невозможным то, что МакФасти при должной сноровке и особенной связи вполне могут оседлать дракона. Я смеюсь вместе с остальными, потому что иначе пришлось бы показать, насколько сильно меня задела совершенно ничтожная фраза, а через несколько минут уже обещаю привезти после Рождества настоящую чешую Чёрного гебридского.
Тогда кто-то замечает, что взять её из семейных запасов сможет любой МакФасти. На следующий день появляется заколдованный пергамент и теперь я иду по мокрой тропе, и всё чаще думаю, что можно было ограничиться хорошей дракой и набить МакМиллану морду. Участок возле Каменной расселины закрыли два дня назад, потому что взрослый дракон начал регулярно проходить возле западного уступа, и здесь невозможно сослаться на недопонимание: я слышал предупреждение, понял его совершенно правильно и знаю, почему подобные распоряжения у нас не обсуждают. Слишком многие семейные правила появились после того, как кто-нибудь однажды решил, что конкретно с ним ничего не случится.
Но мне же не требуется заходить далеко. Я повторяю это себе всякий раз, когда тропа поворачивает ближе к расселине. Драконы теряют чешую постоянно, особенно возле выступов, о которые трутся боками, поэтому можно найти одну ещё до настоящей опасной зоны, сунуть её за пазуху и вернуться домой прежде, чем кто-нибудь вообще заметит моё отсутствие. Эта версия событий мне нравится.
Первая чешуйка появляется почти именно там, где должна. Я замечаю её между двумя камнями ниже тропы, куда дождь намыл тёмного песка, и сперва принимаю за осколок сланца, пока тусклый зимний свет не скользит по поверхности и не обнаруживает знакомый маслянистый блеск. Спускаюсь осторожно, присаживаюсь и поднимаю находку обеими руками.
Она небольшая, чуть меньше ладони, с обломанным краем и длинной светлой царапиной, однако сомнений нет: настоящая чешуя Чёрного гебридского, достаточно тяжёлая, холодная даже через перчатку и совершенно прекрасная именно потому, что мне не пришлось ради неё нарушить ни одного запрета. Некоторое время я рассматриваю её и испытываю приятное чувство человека, чей сомнительный план неожиданно оказался разумнее, чем выглядел вначале.
Этого достаточно. Мне действительно этого достаточно. Я прячу чешую под мантию и уже поворачиваюсь к тропе, когда замечаю вторую. Она лежит всего в нескольких шагах, по другую сторону низкой гряды камней, обозначающей начало закрытого участка, и вся неприятность состоит в том, что выглядит она именно так, как должна была выглядеть моя находка в воображении. Почти целая. Длинная. Густо-чёрная, с ровным блеском по краю. Первая рядом с ней внезапно кажется жалким обломком, который действительно можно было достать из какого-нибудь семейного ящика.
Я стою перед каменной границей и довольно долго смотрю на вторую чешую, хотя решение успевает появиться значительно раньше, чем заканчиваются мои рассуждения. До неё всего несколько шагов, совсем чуть-чуть. Я же не собираюсь идти к гнезду и не собираюсь искать дракона. Мне достаточно переступить через камни, подобрать её и сразу вернуться...
Перед тем как сделать это, я всё-таки поднимаю голову к небу, прислушиваюсь к чайкам, несколько раз осматриваю склон и только потом осторожно переношу ногу через границу. Мир никак не реагирует на нарушение. Ветер продолжает идти с моря, дождь остаётся таким же мелким и холодным, чайки кричат над скалами, а от этого обыкновенного равнодушия следующий шаг кажется значительно легче.
Чешуя зажата между каменными плитами, поэтому мне приходится наклониться и тянуть её двумя руками, чувствуя, как гладкий край медленно поддаётся под пальцами. Когда она наконец выскальзывает, несколько мелких камней с тихим шорохом осыпаются вниз по расселине, и именно в этот момент мне становится не по себе. Не из-за звука. Поначалу я даже не понимаю, что изменилось, потому что море всё ещё грохочет внизу, дождь постукивает по капюшону, а ветер шевелит вереск, но среди этих привычных звуков исчезает один, который раньше был настолько постоянным, что я почти не слышал его.
Чайки замолкают. Моё тело вспоминает правило раньше головы и я поднимаю лицо к облакам. Они висят низко и тяжело, серыми пластами опускаясь к гребню холма, и несколько мгновений я вижу только их, пока одна из теней внутри тумана не начинает двигаться слишком медленно и слишком уверенно, чтобы принадлежать ветру.
Крыло появляется сначала и возникает между облаками лишь на секунду, однако этого хватает, чтобы расстояние внезапно перестало успокаивать. За крылом проступает часть длинного тёмного туловища, затем хвост, после чего всё огромное существо снова растворяется в сером небе, словно каменные склоны породили его на мгновение и сразу забрали обратно. Я пригибаюсь к выступу настолько автоматически, что осознаю движение уже после того, как колено касается мокрой земли.
Дракон далеко, и всё же сама эта мысль не приносит облегчения, потому что я вырос среди людей, которые никогда не путали расстояние с безопасностью. Несколько секунд я остаюсь неподвижным, прислушиваясь к собственному дыханию и одновременно сердясь на себя за то, как быстро исчезла вся та уверенность, с которой я несколько минут назад собирался вернуться в Хогвартс и небрежно бросить чешую на кровать.
Затем ветер меняется. Вместе с морской солью приходит запах свежей гари. Я осторожно поворачиваю голову и только теперь замечаю дальше по склону несколько почерневших кустов вереска, на нижних ветках которых ещё держится серая зола, не успевшая окончательно раствориться под дождём. В этот момент гриффиндорская спальня становится удивительно далёкой и глупой. Мне уже безразлично, поверят ли моим рассказам, что именно скажут о чешуе и насколько впечатляюще она будет выглядеть в руках, потому что всё моё внимание сосредоточено на старой тропе, ведущей обратно к дому.
Я осторожно поднимаюсь.
Над склоном снова проходит тень.
На этот раз ниже. Самого дракона почти не видно, только край крыла на мгновение прорезает облака и исчезает именно над той стороной расселины, через которую мне придётся возвращаться. Слушания у меня ещё нет, и впервые за всё утро это ощущается не семейным будущим, о котором говорят взрослые, а очень конкретной беспомощностью. Я не могу почувствовать, раздражён ли дракон, заметил ли движение внизу или просто проходит над своей территорией, поэтому остаётся полагаться лишь на то, чему меня учили с детства, а этого оказывается достаточно, чтобы не решиться выйти на открытый склон.
Некоторое время я упрямо жду, надеясь, что он изменит направление. Ветер холодеет, вода постепенно пробирается через край воротника, замёрзшие пальцы начинают ныть внутри перчаток, а дорога обратно не становится безопаснее. Именно тогда я думаю о помощи. Само слово вызывает такое неприятное чувство, будто мне уже приходится вслух объяснять всё произошедшее.
Хуже наказания будет даже не оно.
Хуже всего окажется лицо того, кто меня найдёт. Особенно если этим человеком будет отец или еще хуже, Заксар. Между нами слишком много лет, чтобы я мог воспринимать его так же, как Иэна или Мойру. Заксар принадлежит к тому особому виду старших братьев, рядом с которыми собственная глупость становится почти физически ощутимой, потому что он способен просто посмотреть на тебя, и ты вдруг сам вспоминаешь каждое предупреждение, которое предпочёл проигнорировать.
Я смотрю на открытую тропу и почти убеждаю себя, что способен перебежать её достаточно быстро. Потом над серыми облаками снова появляется тёмное движение. Желание избежать встречи с отцом или братом внезапно оказывается не настолько убедительной причиной умереть.
Я снимаю шарф. Красная гриффиндорская шерсть кажется здесь почти чужой, слишком яркой среди мокрого чёрного камня, серой воды и зимнего вереска. Я держу ткань в руках, чувствуя, как ветер немедленно принимается вырывать её из пальцев, и понимаю, что после следующего движения пути назад уже не будет хотя бы в одном смысле: человек, который увидит этот цвет возле закрытого участка, достаточно быстро догадается, что здесь находится кто-то из Хогвартса, а выбор возможных идиотов в семье не так уж велик. Я всё равно привязываю шарф к высокому выступу. Узел получается неловким из-за замёрзших пальцев, поэтому приходится переделать его дважды, после чего ветер наконец разворачивает свободный конец ткани над склоном, заставляя его резко вздрагивать на каждом порыве.
Мне становится спокойнее почти одновременно с тем, как начинает становиться стыдно. Я возвращаюсь под защиту каменной стены и устраиваюсь так, чтобы видеть небо, тропу и этот красный знак собственной капитуляции. За пазухой лежат две чешуи, одна маленькая и обломанная, которую я мог забрать совершенно безопасно, и вторая большая, прекрасная, ради которой оказался здесь. Я достаю обе и какое-то время держу на коленях, рассматривая их мокрые чёрные поверхности. Несколько часов назад мне казалось чрезвычайно важным, какая из них произведёт большее впечатление в Хогвартсе. Теперь я смотрю на большую и неожиданно думаю, что ненавижу её.
Возможно, это несправедливо, потому что чешуя никуда меня не звала, ничего не обещала и совершенно точно не просила доказывать нескольким мальчишкам из Гриффиндора, что Финли МакФасти действительно вырос рядом с драконами. Я сам пришёл за ней и от этой мысли становится ещё неприятнее.
Ветер снова треплет шарф над камнем, а где-то за облаками тяжело и медленно проходит нечто настолько огромное, что на несколько мгновений свет над склоном темнеет. Я прижимаюсь спиной к холодной стене расселины, натягиваю рукава на пальцы и смотрю на старую тропу, уже не надеясь выбраться незамеченным. Теперь мне хочется только одного: чтобы яркую красную ткань кто-нибудь увидел раньше, чем хозяин этого участка заинтересуется мной всерьёз. И всё же, вслушиваясь в ветер и ожидая знакомой фигуры на дальнем изгибе тропы, я продолжаю с совершенно детским, почти суеверным упрямством надеяться, что этим человеком окажется кто угодно из семьи, смотрителей или специалистов, но только не отец.