Это я Можем оставить все как есть и я буду в разных эпизодах играть разных персонажей, а можем пойти дальше и сделать его отдельным героем и искать на эту роль человека

Мир будто сошёл со страниц старинной русской сказки, где уже несколько столетий не знают зимы. Календарь по-прежнему отсчитывает двенадцать месяцев, но дни, когда должны бушевать метели, заполнены шорохом увядающей листвы.
Легенда гласит: зимние месяцы, обуянные гордыней, вознамерились навеки сковать мир льдом. Но осенние братья дали им отпор. С тех пор нет привычной зимы, лишь названия месяцев в календаре напоминают о былом. (Но правду знают лишь немногие: зимние месяцы не погибли и по-прежнему где-то существуют.)
Со временем история забывается, уступая место новым заботам. Дети больше не верят в сказки о снеге, и мир, кажется, неплохо приспособился к жизни без морозов. Но едва заметно, год за годом, урожай становится беднее, реки мелеют, а поля теряют плодородие. Те, кто замечает это, шепчут о проклятии зимних месяцев, об их последней мести.
В народе верят, что каждый месяц благословляет рождённых в нём. Весенние дети — легки на подъём, удачливы и веселы. Летние — красивы и статны. Осенние — ловки и хитры. И только зимние… зимних детей считают проклятыми.
Родившиеся зимой отмечены печатью изгоев: их волосы темны, как ночь, а глаза — сини, как лёд. Таких детей немного, ведь почти всех младенцев с подобными зимним признаками лес забирает себе.
Почти восемнадцать лет назад младшая дочь князя из Северного княжества родилась в последние минуты осени. Девочка родилась с чёрными волосами – признак, предрекающий ей судьбу дитя зимы (а глаза серые, а у зимних детей - голубые). Князь, хоть и горевал о "зимней метке" дочери, всё же полюбил её. Но людская молва сильнее княжеской воли, и вскоре после рождения, как того требовал обычай, девочку принесли в Безбрежный Лес, чтобы духи "зимних месяцев" решили её судьбу. Этот лес соединял Северное княжество с Западным и Восточным, расположенными вдали друг от друга. Он был огромен, таинственен, и ни одна из сторон не могла поделить его территорию. Все решили, что этот лес будет общим, и никто не должен им владеть. Старики поговаривали, что в лесу творится разное: слышны голоса и плач, а в самой чаще до сих пор можно найти снег, оставшийся с тех времён, когда зима ещё существовала, и где, по слухам, обитает злой колдун. Но лес её не принял, как уже бывало с другими детьми, отмеченными печатью зимы, и младенец остался лежать в корзинке. Тогда забрали её обратно домой, решив, что она всё же больше осеннее дитя, а чернота волос — просто причуда природы. Девушка, получившая имя Яра, росла под присмотром любящего отца, зная о том, что по древней традиции была отдана на волю духам, но по какой-то причине осталась жива.

История о двенадцати могущественных духах года, облачённых в бессмертные человеческие тела, началась так давно, что кажется, будто одновременно с зарождением жизни. Шли годы, десятилетия, столетия, а они играючи управляли погодными стихиями, словно лишь для этого и были созданы. Каждый из них принимал различный облик: от ребёнка до старика, от женщины до мужчины.
Время неумолимо шло, и даже бессмертные не могли его остановить. Двенадцать избранных духов, неподвластных никому, оказались бессильны перед лицом вечности. Их всегда было ровно двенадцать. Когда наступал час, один погибал, и его место занимал новый обладатель титула «месяц» и «брат». Так зародился круговорот жизни. И неважно, что каждому из братьев была отмерена непомерно долгая жизнь – однажды она обрывалась даже для них.
Как и в любой семье, сложно было избежать ссор, споров и разногласий. Были месяцы, которые соперничали друг с другом: желали первыми открывать свой сезон, последними его заканчивать, порой предлагали абсурдные идеи пропускать некоторые месяцы – ради разнообразия, конечно, а не для того, чтобы показать своё влияние и власть.
Февраль всегда считался одним из сильных среди духов года, и дело было не только в его силе или магии. Он повелевал зимними вьюгами, особыми ветрами, которые могли погубить всё живое, но вместе с тем он с помощью ветра укрывал дремавшие под снегом цветы, траву и даже кустарники. Он был месяцем баланса: сколько зла приносила его магия, столько же добра он должен был создать в ответ.
И характер месяца был под стать его магии – сегодня он смурной и грозный, завтра мог быть весёлым и даже озорным. Большую часть времени он был спокоен, размерен, внимателен, словно осознавал, какая власть в его руках и чем это может закончиться.
Люди неоднозначно относились к последнему и суровому месяцу зимы. После унылого ноября, снежного декабря и морозного января смертным не терпелось, чтобы поскорее наступила весна, растопила снега и добавила больше солнца в короткий световой день.
Февраль прекрасно понимал стремление людей к свету, а также любил своего младшего, взбалмошного брата Марта, который словно солнечный свет был то тут, то там. Между этими братьями была особая связь и негласная договорённость о том, что Февраль меньше всех правит в году и часть своих дней передаёт Марту. Так было всегда, из года в год.
Взамен Март, чтобы умаслить старшего брата и отвести сомнения Декабря и Января, приносил братьям в лесную глушь, где находилась изба Декабря, бочонок самой сладкой, самой лучшей медовухи, чтобы отметить окончание зимнего сезона и начало весенней поры.
Сезоны сменяли сезоны, года сменяли год – так было всегда. Так было привычней.
Других братьев обычно не звали на праздник, они словно стояли в стороне от традиции, хотя приходить никому не возбранялось. Декабрь был самым старшим среди двенадцати братьев и самым радушным.
У людей ещё властвовал февраль, но в сердце леса уже чувствовалось дыхание скорой весны. И словно в подтверждение этому, Март, привычной походкой подростка, ворвался в избушку Декабря, неся с собой привычный бочонок лучшей медовухи. Как всегда, болтливый и неугомонный, он был словно воплощение самого начала весны – полон неуемной энергии.
Этот год отличался от привычных прошлых: в этот раз весенний брат решил притащить с собой и Ноября. С последним месяцем осени у Февраля были натянутые отношения, ведь именно Ноябрь несколько раз предлагал урезать правление Декабря, сделав месяц более теплым и щедрым для людей. Нужно отдать должное Декабрю, он красиво и по-доброму осадил своего брата, объяснив, что порядок важен для самой земли и природы.
В этот приход Ноябрь был подозрительно учтив, спокоен. В нём не было привычной язвительности, двойных вопросов. Внешне все казалось, будто он смирился и отказался от своих замыслов.
Прожив столько времени на земле, духи года начали перенимать людские качества, включая и самые неприглядные: двуличие, коварство, склонность к интригам. И нужно было отдать должное Ноябрю, он в этом преуспел.
В тот злополучный день его поведение разительно отличалось от привычного. Исчезла колкость в голосе, язвительный взгляд сменила маска благожелательности. Но никто из присутствующих на торжестве не обратил внимания на метаморфозу. Убаюканные гостеприимством Декабря и хмельными парами медовухи, гости попросту не захотели замечать подвох.
Ноябрь был не просто внимателен, учтив и скромен. Он словно радушный хозяин поспешил предложить первый тост, наполняя кубки искрящимся напитком. Алкоголь лился рекой весь вечер, бочонки сменяли друг друга, а за столом гремели тосты, шутки и задушевные разговоры о былых временах, о людях с их нравами и причудами – куда ж без этого? Февраль, не большой ценитель хмельных напитков, да и работа владыки вьюг ещё не была завершена, пил умеренно, наблюдая за весельем братьев с тихой улыбкой. Никто и подумать не мог, что этот вечер обернётся трагедией для зимних духов.
Уже под конец вечера стало понятно, что осенний брат заглянул на огонек не просто так. Он подмешал что-то в напитки (скорее всего, мёртвую воду, подвластную Ноябрю), которое постепенно, капля за каплей, отнимало силы у обитателей хижины. Дальше все случилось словно в туманной дымке. Зимние братья осознали злодеяние Ноября, да только было уже поздно. Яд проник в их тела, сковывая магию, лишая воли, а затем обрушился всей своей тяжестью. Декабрь и Январь, выпившие больше всего отравленного напитка, начали задыхаться, их грудь разрывал мучительный кашель, а изо рта брызгала кровь. Февраль, собрав последние силы, оттащил братьев к озеру, где на дне хранилась живая вода самого Декабря, способная исцелить даже самые страшные раны. Но чуда не произошло. Озеро, ещё недавно манившее своей прозрачной голубизной, помутнело, наполнилось грязью и зловонием.
Поняв, что вода может вернуть к жизни зимних братьев, которые непременно отомстят за предательство, Ноябрь попытался вытащить их на берег. В отчаянной схватке с Февралём, который тоже был отравлен и едва держался на ногах, осенний месяц одерживал верх, демонстрируя невиданную силу. В отчаянии Февраль решил заморозить озеро, призвав на помощь ледяную магию. План был хорош, даже гениален: зимние месяца неуязвимы для холода, и стоило им прийти в себя, как они с лёгкостью расколют ледяные оковы. Но Ноябрь тоже был не глуп. Он знал, как разрушить замысел брата. В замерзающую гладь озера он бросил один-единственный жёлтый кленовый лист, высушенный и пропитанный мёртвой водой. Озеро застыло мгновенно, как будто само время остановилось вместе с ним, и с последней надеждой на исцеление зимних братьев.
В этой истории алчность и злоба одержали безоговорочную победу. Но Ноябрю было мало просто убить соперников. Ему хотелось создать условия позаковыристее, превратить их гибель в изощрённую пытку. И тогда он произнёс магическое проклятие: "Лед сей сможет разбить лишь тот (или та), в чьём сердце горит истинная любовь и сострадание к последнему оставшемуся в живых зимнему месяцу".

Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливающийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.