Ванда моргает и растерянно смотрит на поднос с закусками. Пьетро опять это сделал — ей стоило привыкнуть к тому, что предметы в его руках то появляются, то исчезают, и, наверное, быть благодарной за то, что в процессе разговора с ней он хотя бы не убегает погулять по городу в этом вязком состоянии, когда время для него почти останавливается. Пока это получается с переменным успехом, откровенно говоря…

— Что? — Ванда трёт виски, вспоминая свою мысль. Пьетро умел «вскружить голову» — не в том смысле, конечно. Хотя… Ванда кидает взгляд на девушку в голубом платье — может, уже и в том.

— Я не… Пьетро! — Ванда всё-таки взяла закуску, потому что вообще-то Пьетро был прав — это было вкусно и нахаляву, а Ванда всё ещё помнила, откровенно говоря, что значит голод. Но сейчас задача стояла более важная.

Ванда бросила на Пьетро взгляд — она никогда не рассматривала, как он выглядит. Отчасти на это не было времени, отчасти Пьетро просто излучал такую самоуверенность (практически как у отца, но она ему этого не скажет), отчасти оценивать внешность мужчин было просто не принято в их культуре. Но сейчас они были далеко от дома и пытались быть американцами. И будь она американкой, что она сказала бы о нём?

Ванда слегка склонила голову. Наверное, он бы сразу бросился ей в глаза — хотя бы потому, что у него яркие белые волосы — с самого рождения были такими. В родной деревне он мог бы стать изгоем из-за этого, не будь у него настолько крутого нрава. Его за глаза называли parno beng*, Ванда не была уверена, знает ли он это.

У него были пронзительные голубые глаза, что тоже было редкостью там, где они росли.

Ванда слишком хорошо знала этот взгляд — знала, как эти глаза становятся почти прозрачными, когда Пьетро злится, как прищуриваются, когда он собирается сказать какую-нибудь гадость, и как удивительно мягкими они бывают, когда он смотрит на неё. Она, наверное, могла бы нарисовать их с закрытыми глазами. Странная мысль. Ванда тут же её отогнала.

А лицо у него… Ванда нахмурилась. Какое, собственно, у него лицо?

Красивое.

Мысль пришла слишком быстро, и Ванда едва заметно смутилась. Красивое — да. Наверное, именно так американки сказали бы. У него были высокие скулы, прямой нос и резкая линия подбородка, которая особенно хорошо была заметна, когда он поворачивал голову. Лицо казалось чуть слишком резким, почти хищным, но улыбка всё меняла. Когда Пьетро улыбался по-настоящему, а не своей привычной самодовольной ухмылкой, он почему-то становился моложе.

Ванда поймала себя на том, что слишком долго молчит. Долго для неё, а для Пьетро и вовсе мучительно.

Пьетро был… красивым. Да. И это и было, и не было открытием одновременно. Он мог бы понравиться американке, да и любой девушке вообще. У него просто не было возможности с кем-то познакомиться и шанса набраться какого-то опыта. А ему нужен был этот опыт, потому что теперь никто не придёт и не устроит ему брак с выбранной пассией. А причины очевидны. Причины сейчас подбирали слова.

Ванде было слегка обидно, что их отец, кажется, был замечательным оратором, а Ванда с трудом подбирала нужные выражения. И эту часть Магнус Пьетро забрал себе. Но она снова ему этого не скажет. Вместо этого она берёт его за плечо и разворачивает в сторону девушки. Ну или он позволяет, потому что, если бы он не хотел, она бы его и с места не сдвинула.

— Иди познакомься с ней! — Получилось несколько импульсивно, как будто ей самой больше нужен был этот импульс, потому что минута-другая — и она бы нашла парочку оправданий для себя, почему эту тему можно замять.