беллатрикс эван не любит столько, сколько себя помнит (а помнит он достаточно), и за долгие годы она не даёт ему ни единого повода передумать. старше на несколько лет, выше ровно до тех пор, пока он не вытягивается за одно лето, умнее — исключительно по её собственному мнению, она смотрит на него так, словно розье произвели на свет не наследника, а очередную семейную неприятность, которую по недосмотру пригласили к столу.
эван отвечает взаимностью, старательно, почти нежно взращивая неприязнь, и со временем она становится настолько привычной, что перестаёт требовать причины. ему не нравится её голос. то, как она держит подбородок. как поправляет волосы. как произносит его имя. как всегда знает, что правильно (и ещё чаще, что неправильно делает он).
белла платит той же монетой, не оставаясь в долгу никогда.
и это устраивает их обоих.
в её двадцать лестрейндж забирает её из родительского дома, надевает на палец кольцо и несколько раз пытается сделать матерью. беллатрикс возвращается на семейный рождественский ужин без детей, но с мужем, с новой, слишком длинной фамилией и всё тем же прямым позвоночником, поэтому эван полагает, что ничего особенно страшного не случилось. она жива. всё остальное поправимо (или не имеет значения). родольфус держит её под локоть чуть крепче необходимого — белла не вырывается; говорит за неё чаще, чем она прежде позволила бы, — белла не перебивает. эван отмечает это примерно так же, как трещину на чужом бокале: видит, проводит по ней взглядом и ничего не делает.
чужое несчастье редко занимает его больше нескольких минут.
потому он не замечает, когда она становится другой. сначала исчезает совсем немного: привычка спорить до хрипоты, задерживать взгляд, кривить губы, когда кто-то говорит откровенную глупость. потом появляется что-то новое, пока ещё не имеющее имени, проступающее на ней пятнами, как кровь сквозь белую ткань. беллатрикс смеётся громче, чем нужно. молчит дольше, чем может. становится тоньше, острее, бледнее, будто из неё медленно вытягивают всё мягкое, оставляя одни кости, зубы и натянутую поверх кожу. эван видит это, конечно. просто не считает нужным смотреть слишком долго.
а потом появляется тот, перед кем беллатрикс склоняет голову сама.
эван знает, что такое служить лорду. знает тяжесть его ладони, цену одобрения и то неприятное мгновение перед наказанием, когда уже понимаешь, что сейчас будет больно, но ещё можешь надеяться, что ошибся. приказ остаётся приказом, боль — болью, похвала — редкой удачей, которую приятно получить и глупо ждать.
беллатрикс ждёт.
сначала поручения. потом одобрения. потом взгляда. после ей, кажется, становится безразлично, что именно получит, лишь бы из его рук.
эван понимает это случайно (как понимает большинство вещей, которые предпочёл бы не знать), когда видит её на полу. проклятие отпускает не сразу; тело ещё сводит остаточной судорогой, пальцы скребут мрамор пола, дыхание срывается и никак не может вернуться в привычный ритм. эван смотрит без особенного сочувствия, ожидая, когда белла поднимется, вытрет кровь с губ и станет снова той невыносимой сукой, которую он знает почти всю жизнь.
она поднимает голову раньше.
и улыбается.
эван больше не смотрит.
после он начинает замечать чаще (не желая того). как она запоминает каждое брошенное им слово. как мрачнеет, когда поручение достаётся кому-то другому. как вызывается первой, едва тёмный лорд успевает договорить. ей хочется быть первой, ближе, нужнее; хочется, чтобы из всех протянутых рук выбрали её, и со временем становится очевидно, что беллатрикс примет всё, что в эту руку положат. награду. палочку. приказ. собственное сердце, если однажды попросят вырвать его из груди и вернуть обратно.
последнее эвану даже хотелось бы увидеть.
но иногда, оказываясь с ней рядом, он чувствует давно забытое желание сделать шаг назад. совсем небольшой, почти незаметный. белла не должна этого заметить (никто не должен). он не боится её палочки, не боится боли и уж точно не боится смерти от руки той, которую ненавидит с детства. страшным кажется другое: эван всё никак не может увидеть в ней дно.
он ищет его из любопытства. иногда специально.
говорит о тёмном лорде чуть больше, чем нужно. невзначай вспоминает задание, куда её не позвали. занимает место ближе, задерживается дольше, позволяет себе ту фамильярность, которую белла обязательно замечает. и смотрит. каждый раз чуть внимательнее, ожидая, когда что-нибудь внутри неё наконец натянется до предела и лопнет.
но беллатрикс не ломается.
она только становится хуже.
в детстве эвану рассказывают, что блэки называют детей в честь звёзд, и тогда это кажется очередной претенциозной семейной глупостью. много лет спустя он вспоминает об этом, глядя на беллатрикс, и впервые думает, что её родители, возможно, угадали. но совершенно случайно.
звёзды тоже умирают не сразу.
сначала они разгораются.
и эван очень хочет увидеть, что будет дальше.
* мне очень сложно изложить здесь всё, что я хочу, у меня есть в голове три тысячи хэдканонов по беллатрикс, её сёстрам и тому, как мы можем тут коллективно развлечься, потрогав темы домашнего насилия, женской депрессии и психоза и того, почему у всех блэков беды с башкой. из важного: я жутко люблю перформанс лили-роуз депп в носферату и молюсь-стою-на-коленях, чтобы вы её взяли + обещаю делать аватары с регулярным постоянством, если так случится (но всегда можем попытаться договориться на что-то; варнинг: у меня есть козыри). менее важно: люблю писать простыни (что бы я ни говорил), но обычно укладываюсь в 2–6к, по темпу и динамике готов подстроиться, имею в кармашке много идей и очень готов вас не любить на всех уровнях. вайбик >>> всё остальное. приходите, let's make blacks (pathetic) great again!
