не удивляйтесь, место действия - виртуальная реальность, и в какой-то момент пишу от лица демона.

Ничего. Секунда, две, три… Не происходило совершенно ничего, мир остался в статичном положении, картонной декорацией. Побелевшие костяшки пальцев начали обратно вбирать в себя цвет, так сильно он сжимал в них топор. gasp даже не заметил, что перестал дышать на время, и уже было хотел втянуть в себя побольше воздуха и выдохнуть с облегчением, как ноги начали разъезжаться в стороны под оглушительный гром.

Прямо под ним появился разлом, пол расходился пикселями и прорисовывал глубину неспешно рождающейся бездны. Что будет, если провалится? Все, game over? Проверять не шибко хотелось. Под примитивные ругательства обсценного характера он запрыгал, задергался, пытаясь удержать баланс в содрогнувшейся реальности. Стеллажи с товарами ходили ходуном, один даже вознамерился прибить парня к полу, но он вовремя ушел из-под удара, выстрелил пулей прочь из магазина.

Чей-то пронзительный визг пропорол раскатистый гром, с которым асфальт расходился зияющими ранами. Кричала точно девчонка. Неужто он не один тут? Обратить на это внимания он не успел:

– Бля-я-я-ять, – его честная реакция на происходящий апокалипсис. Одна из высоток не выдерживает сейсмической активности и гнется, как самая хрупкая в мире арматура, к земле. – Она же из железобетона, долба-е-еб!

Кричит он демону-божку, унося ноги прочь от преследующей его тени падающего здания. Кричит-то он кричит, но попасть под обвал складывающихся карточным домиком стен не горит, вот и топит вперед, стараясь не оглядываться. Едва успевает, заруливая в подземную парковку одного из торговых центров, скатывается на жопе по асфальту вниз и с разгона врезается головой в одну из свай. Прощается тотчас с сознанием под меркнущее в воздухе уведомление: HP -50.

Приходит ее время: расправлять легкие, шумно втягивая в себя бетонную пыль от завала, куда угодил ее нерадивый сосуд. Она трогает лоб, с которого на пол задорно струится кровь, с интересом всматривается алый отпечаток на ладони, подносит к носу, пробует на вкус. Рана затягивается, а следы ее быстро сохнут, вбирая в себя круживший в воздухе песок. Видит возникший статус своего тела: HP +50. Она улыбается хитро, даже по детски как-то, словно задумала шалость, и принимается разгребать бетонные плиты, прорубает себе доступ к выходу.

А потом бредет, бредет бесцельно куда-то к эпицентру всего этого кавардака, легко и непринужденно уклоняясь от атак лазера, камнепада и прочих бедствий этого нестройного мирка, порожденного ее собратом. Нравится он ей, этот мирок, своей неказистостью, забавными авариями и бесчинствами, какие только в голову могут прийти, кривыми зеркалами и картонными стенками, замыленными облаками. Ей хочется протянуть руку высоко-высоко и снять их с небосвода, чтобы набить ими рот, словно не облака это вовсе, а самая настоящая сладкая вата.

Мир успокаивается в своих забавах, перестает трястись в непредсказуемом джазовом ритме, и она – перестает прыгать под его дудку, уклоняясь от артиллерийских выстрелов изнеоткуда, идет уже размеренно и неспешно. Впереди маячит что-то огромное, блестящее, глянцевое, точно серебряная бусина, слишком целехонькая для этой реальности. Любопытством тащит ее к этому архитектурному шедевру. Но Фикс не доходит, застревает на перекрестке и гнет голову к плечу, рассматривая нечто более симпатичное ее сердцу: живое и дышащее, трепещущее в плечиках и всхлипывающее маленьким девичьим ртом.

Очаровательная картина гнет ее голову во все стороны, поводит ею то к одному плечу, то к другому, чтобы рассмотреть и насладиться со всех ракурсов, прежде чем подойти. Подойти и погладить по головушке цвета оседающего в воздухе пепла.

– Ну-ну, моя хорошая, – говорит она в обличье парня, ласково пропуская мягкие локоны меж пальцев. Голос ее утробный, органический, булькает и хрипит, поди разбери эту речь: – скоро все закончится, принцесса. Я тебе помогу.

И вместе с тем она нелестно дергает волосы страдалицы, заставляя ту посмотреть себе в глаза, и пьет, жадно черпает из них удивление, смешанное с тревогой. Нелегкая меня принесла к тебе, милая. Движение Асфиксии слишком резкие, чтобы успеть предупредить их, перехватить руки или вмешаться: ладонью Хана она врезается в лебединое горло девушки и со всей силы впечатывает ее в асфальт, садится сверху и стискивает тело между коленями, худыми и костистыми, доставшимися от непутевого, но такого милого ей сосуда. Давно Хан ее не кормил, не обласкивал пухнущими, дутыми и румяными лицами, сладкой пульсацией венки у напряженного виска, зашедшимися желваками немого рта, укатывающимися в орбиты зрачками и хлипеньким подергиванием ножек под мучающим их телом.

Она голодна до всхлипов, которым не суждено случиться, которые давит руками Хана в чужом горле, а потом, словно случайно, – отпускает на мгновенье хватку, вот-вот и даст шанс им родиться, но снова отбирает. Развлекается, пригвождая девчушку всей своей демонической природой к земле, не дает ей вырваться, оглядывает ее, тонкую, такую правильную, такую красивую... Злит этой своей симпатичной наружностью, а не услаждает, бесит вдруг, ибо не хватает ее прелестному телу изъяна для того, чтобы стать по-настоящему прекрасной, волшебной в своем миловидном облачении. Горничная. Асфиксия рьяно стаскивает одной рукой чулок с ноги девушки, бросает мешающую туфлю в сторону, и судорожно обматывает ткань вокруг стройной шеи. Вот так – хорошо.

kittycat успевает выплюнуть из себя сдавленный клокочущий всхлип и вобрать воздуха в легкие, а Асфиксии так и надо, потому что не наелась, не насытилась еще ее розовеющим от удушья личиком. Чулки, в которое оно обернуто, довершают прекрасную картину и угождают ее демоническим вкусам. Мерки нормальности, той ординарной красоты, в которую влезают люди – ей не по нраву. Вот бы еще второй стянуть и запихать в маленький хлопающий ротик, затолкать по самые гланды. Но ей и так уже хорошо, прелестно с тем, что есть.

Асфиксия спокойна, вдыхает медленно чужое исступление, прикрывает глаза и втягивает в легкие Хана воздух, пока давит всем весом на девушку и тянет чулки петлей вокруг шеи. Те поскрипывают, рвутся от натуги, создавая лучшую на свете музыку. Музыку нехватки и острого, бешеного желания сделать вдох. Хан, ты разве не чувствуешь в своих руках эту власть, это сладострастие на кончиках пальцев, способное родиться лишь в мгновенье чужого исступления? Почему избегаешь, почему не кормишь меня им? Не чтишь мое присутствие? Я так много дала тебе, обожженному изнутри и прекрасному в своем несовершенстве. Ты познал прелесть заветного вдоха, так не жадничай, делись и позволь другим насладиться этим. Так он прекрасен в меркнущем цвете пьяных зрачков.

– А-а-а-а, – это пугливый Джон кричит. Не выдержал, не выстоял непричастности своей к сцене, что развернулась перед газетным ларьком, в тени которого он прятал свои сомнения. Лучше б и оставался там, поближе к загробным сумеркам своего демона. Но нет, надо было ему ринуться на выручку, спасти принцессу из беды. Брошенный в его сторону женский каблук стал последней каплей, склонившей весы в сторону героического поступка.

Джон всем своим телом прыгает на Хана и сносит его в сторону, подальше от шеи спутницы, и сам принимается душить нарушителя. Асфиксия только хохочет беззвучно, довольная и разомлевшая, она уступает, позволяя померкшему сознанию парня выползти наружу. Язвительная усмешка во взгляде корейца медленно сменяется негодованием и озадаченностью. Туповато он смотрит то на лицо Джона, искривленное праведной яростью, то опускается к его рукам на своей шее. Приходится вложить недюжинную силу, чтобы спихнуть с себя мужика.

– Эй, брателла, тебя че, бес попутал? А ну слезай, придурок, а! На жене своей будешь дома сидеть, понял?

– Да-да, нормально, уже обустроился, да, квартирка неплохая, недалеко от работы, – плел он с три короба матери, кидая единственную сумку с пожитками на прохудившийся и потрепанный диван обшарпанной однушки. Спасибо, что ссаниной не пахнет. – Да-а-а, слушай, ничего особенного, кофе приносить начальничкам буду, подскочить туда, подскочить сюда, в общем, на побегушках.

И все же – затхло как-то, захотелось распахнуть окна, чтобы выветрить тоскливый спертый воздух простаивающей квартирки, впустить звуки оживленного города внутрь, чтобы не так пусто было. Беспокойство матери резонировало с собственным, скверным настроением и конвертировалось в раздражение, зуд под кожей и желание поскорее закончить разговор.

– Слушай, ладно, давай, поесть надо успеть перед сном, все такое, ага, ага, Мин-хо уже спит? Окей, передавай с утра привет. Ну все-все, пока.

Поесть – это он про бульдаг, который удалось найти в местном 7-eleven; лишь бы чайник работал. Повезло! И вместо того, чтобы уткнуться в телек, он высунулся из окна с коробкой острой лапши, от которой валило паром и запахом детства. Они с Мин-хо уплетали ее по вечерам за просмотром супергероики любой степени паршивости. Толкались на кухне, закидывая в тарелки сверху все, что под руку попадется: кимчи, ростки сои, маринованные яйца, грибы, ватанабэ. Сегодня он, правда, обошелся без топпингов. Кто мог подумать, что мир тоже со временем превратится в низкобюджетную, дрянную, на коленке слепленную супергероику?

С пятого этажа в свете ночных фонарей хорошо видно китайцев, собравшихся у подъезда. За жаркими спорами посасывают пиво из бутылки. Небось обсуждают задницы известных охотниц, как некогда – айдолов. Сейчас бы персикового соджу да с корейским пивом. Не догадался, не взял, хотя можно было бы поискать, позволить себе – хоть так отметить новоселье. Что за наказание такое – двадцатилетним смотреть с завистью на округлившихся от пивных дрожжей китайцев в порванных шлепках; какие они все-таки непосредственные и беспечные!

Утро встретило его холодной сыростью и липкой подушкой, к которой пристало лицо, а в мыльнице у раковины в ванной обосновалась чешуйница.

– Ну че, я теперь сосед твой, – пробулькал он с набитым пастой ртом, – тебя как зовут, аджумма, а? Не обижайся, ты здесь дольше меня, может и дети уже есть. Ладно, аджумма, порядок тут на тебе, пока меня не будет. Когда вернусь – не знаю, может, вечером, может, завтра, тут не угадаешь.

Перед выходом он долго ищет по карманам и в сумке маску для лица, но находит только дурацкую – с динозавриками. Делать нечего, приходится натягивать то, что есть. За красивую улыбку попасться моод в первую же рабочую неделю в Гонконге желания нет. Тут, должно быть, они бдят особенно чутко, главный штаб, как-никак.

Оказывается, и у Хэйлун есть офис для мелких сошек, импровизированный, конечно, эдакий опен-спейс с барной стойкой и виски-колой вместо бесплатного американо, в подсобке же, небось, держат оружейный склад, а не холодильники с пивными кегами. Вчера он познакомился с Сыма Сюань, с Сэмом, короче. Классный парень оказался, все трещал про то, как за два года поднялся от шестерки до силовика, наконец смог купить мотик, чтобы катать девчушку свою по Гонконгу. Но на хвост, сказал, посадит не свой, а к какому-то русскому. Дескать, подобное следует пристраивать к подобному, цербер – к церберу, одержимый к одержимому, все по справедливости. Обидно, вообще-то.

Обычно бары днем не работают, и у этого на входе – табличка “закрыто”, но Хан знает, с какой стороны пройти и куда постучать, чтобы пустили. Приглушенный свет помещения контрастирует с полуденной наружностью Гонконга: солнцеликой и зеркальной, даже тени у нее в это время – худосочные и карликовые, где не встань – везде как на ладони.

Сумрак приятнее, в сумраке и чужие взгляды – любопытные, осторожные, злые, да любые, в общем-то – оседают, прячутся и выдают себя за приличные. Сегодня Хан заходит с черного хода и, проходя по коридору, заглядывает в сокрытые в подвале комнатки: из одной приятно строчкой вылетает звук работающего счетчика банкнот, с кожаным хрустом отстегивается чемонадчик в руках у мужика, что на любопытство парня отвечает своим – брошенным исподлобья. Соседняя комната – с ячейками и сейфами, кто-то сидит за компом, из-за монитора лица не видно, но отчетливо слышно, как пальцы барабанят по механическим клавишам. Кажись, с самого утра работа кипит.

Небольшая лестница ведет в главный зал, а там его встречает Сэм.

– Ней хоу, Ханчик, выспался? Хотя по глазам вижу – ни фига, чего, кровать дерьмовая попалась? Заходи, пока Волков не приехал, забить тебе кальянчик? У вас уже работка нарисовалась, между прочим, так что сегодня без длинных знакомств и собеседований, ладно? Но пока не приехал, можем и побалакать. Да сними ты уже это дерьмо с лица, ты где это вообще нашел?

– Это, вообще-то, для конспирации, – виновато он приспускает маску с детским орнаментом на подбородок. – Не люблю кальян, влажный слишком.

– А ты смышленый, блин, и не докопаться ведь, если у чувака на морде – маска с дракончиками, – Сыма хлопает его по плечу увесисто так и по-доброму, но Хана даже не поводит в сторону.

– Это, типа, динозавры, – они оба присаживаются за барную стойку. Хан флегматично то и дело тычет ее мыском кроссовка.

– Динозавры, птицы, драконы – все одно, одним словом – Хейлун, Ханчик, ты в нужном месте, – китаец ведет себя так, будто владелец этого места, будто он не перед одержимым вовсе и не ниже его на полторы головы, – поверь, я людей хорошо вижу, буквально н-а-а-сквозь! И про тебя могу сказать точно – далеко пойдешь, может даже в моем отряде будешь через годик. Я, правда, там задерживаться не собираюсь, ха-ха, но тебе если что – помогу, так что не дрейфуй и слушайся Волкова, будет он тебе наставником на ближайшие пару недель точно. Я с ним кстати сегодня по телефону болтал, он кажись не в духе, поэтому постарайся не отсвечивать особо и тупых вопросов не задавай, понял?

– Понял.

Паршивое у него настроение, недоброе, аж под ложечкой сосет подспудно, и вовсе не потому, что завтрак пропустил, он ему обычно ни к чему. Сэм же весело заливает про задание, дескать, владелец одного бордельника решил съехать из-под крыши Хейлуна, заручился поддержкой Гестии, так что бордельник его теперь – не просто помещение с полуголыми девицами, а самый настоящий ебаный бастион. Окутанный сумрачной мантией ночного помещения, Сэм трещит с пластиковой соломинкой во рту, пожевывая проговариваемые буквы. Тусклых лампочек бара недостаточно для того, чтобы толково его разглядеть, – жалюзи-то никто не открывал, – но света от них хватает, чтобы заметить у Сыма Сюаня отросшие черные корни высветленных волос и легкий тремор в руках. Добавляет еще, что имя владельца – Пань Да, но зовут его все Пандой, не только из-за созвучия, но и потому, что несколько раз уже получал от силовиков кулачиной в глаза и ходил с синими орбитами.

– Ну и как ее оттуда выкурить, панду эту? – спросить хочется совсем иначе, на манер: “а от меня что требуется-то?”, Хан школу не заканчивал и таблицу умножения едва помнит, тут же задачка посложнее, похитрее.

– А это, Ханчик, правильный вопрос, времени у вас с Волковым – вагон и две тележки. Пока в тачке сидеть будете, караулить, мозги раскидаете и сообразите. Говорят, он оттуда неделю не выходит. Свечку не держал, но на той улице многие уже жопы натерли. Сам бордельник работает, типа, для посетителей, но людей из Хейлуна внутрь не пускает. Точно проделки Гестии.

Издалека прозвенел китайский колокольчик, что висел над черным входом. Мысок кроссовка перестал бить в стойку – сказали же, не отсвечивать и нервы не трепать. Прошло пару минут, прежде чем человек вошел в зал.

– А вот и сам волчок! Ну все, чао-какао, Ханчик, я в вас верю, свою ставочку сделал, не подведите! Если разрулите, зажиматься не стану, проставлюсь, как надо!

Ставочку, значит, сделал. И до сих пор никто в бордель попасть не смог и Панду не выкурил. Многообещающе.