Сначала кажется, что всё в порядке. Что Робин Марш — взрослый мужчина, а не балбес, навернувшийся однажды с облетающей за окном вишни. Что бегство из дома — в шебутном детстве осталось. Теперь под контролем всё. Всё в порядке, так он сказал. И сразу стало неловко бояться. Волшебство показалось не сложнее полета. Взмах вверх — последние угольки гаснут. Взмах вниз — собирается заново стекло витрин. Матео осторожно смеется, подметая прах своих дивных творений. Шляпы не жалко, главное — головы под ними сохранить.

Но во снах всплывают лишь черные дыры под глазами, бледная тревога на дне зрачков. Такое за завтраком обсуждать не принято, незачем, неправда будет в ответ. По ту сторону газеты — решение принято. За него не сносить головы. Обычная среда вдруг становится последней. Четверг встречает их мозаикой витрины на брусчатке, скрипучей дверью нараспашку, гнетущей пустотой внутри. Руби садится на пороге, пряча голову в ладонях. Матео вновь смеётся осторожно, а вид — виноватый насквозь. Руби не задаёт вопросов, не ищет ответов. Собирает стёклышки палочкой. Верит. Ждёт.

Дни тянутся расплавленной лакрицей, от дыма надежд не остается и следа. Синяк на плече гадко колется — такой простой бладжер пропустила, балда. Коты на душе не отстают — так просто в отговорки поверила, дура. Не в Гринготтс, не в Виверну и даже не за новым паркетом. Никуда он ушел. Не к вечеру, не к завтраку, не в пятницу. Никогда он вернётся. Чашка приземляется на подоконник судейским молотком. Приговор очевиден, обожжённый язык бодрит лучше кофеина. Матео-старший цокает с портрета, низзл в кресле гипнотизирует урчанием. Поспать бы тебе, милая. Сделай глоток пурпурного отвара и отключись хоть на минуту. Руби подливает огневиски в кофе.

Налёт на стенках чашки мрачней перспектив, мятые окурки дрожат на сквозняке — по дюжине на каждый день опустевшего дома. Руби трёт ожоги подоконника, морщится, собирает волю в кулак. Без родителей «Вишнёвый цвет» подёрнулся пылью, без Робина — хандрой, будто тиной, зарос. Вернётся / соври, что он вернётся, Тео / и точно устроит скандал. Пламенное пойло исчезает в мыльном круговороте раковины.

Минутная стрелка не успевает первый круг завершить. Часовая — обнимает полночь. Руби — швабру. Падает без сил на смятый в кресле плед, спугнув кота, и вновь сверлит взглядом каминные часы. Наивной веры время закончилось вчера. Разводы на паркете упрямо белеют — проще кубок Лиги забрать, легче хозяина дома найти, чем достичь этого вбитого в голову порядка. Забытые на столике коробки в паутине праздничных лент — её предел, тихий омут былого спокойствия. Не сомневаясь, ныряет с головой. Вертит в руках то новенькую биту, то перчатки ей в цвет. Перебирает открытки — пальцы колет мамина экспрессия испанского. Сойдут с ума, если узнают. Вернутся. Нельзя. Блестящий кубок — охлаждает волнение / вы всегда номер один в Лиге Агаты / пальцы замирают на золоченой каллиграфии.

Ей будто снова только стукнуло 23, опять в предрассветном жужжании лампы носом клюет. Голоса становятся тише, воздушные замки бунтарских идей — растут на слипающихся глазах. Чьи-то руки убирают развалины торта из-под носа, успевают за секунду до падения на столешницу, накрывают пледом плечи. Сквозь сон разговор — безобидный. Наяву — запускает обратный отсчет. Сверкает зеленым камин.

Сонный Матео за стойкой, провожает взглядом упрямую тень на метле. Должно быть, в этой семье, в этом сентябре все теряют рассудок. Скоро ли накроет и его? Утро подскажет. Гаснут окна салона, а Руби взмывает всё выше, среди крыш волшебного Лондона видит только одну. Мчит, подгоняемая боевым барабаном в груди. Растущая луна слепит насмешливой улыбкой, осень застилает ветром глаза — Руби едва не пролетает мимо. Еле успевает развернуться, притормозить — уже никак. Лихо цепляется хвостом за прутья балкона, звонко падает спиной сквозь окно.

— Агата! Ай, — колючий ковер жжет лопатки, голос негодованием горит, — Агата, где ты? Где он? Где мой чертов брат? Где Робби?

Глазам отчего-то тоже горячо.