Она лишь пожала плечами. Разве не та самая сексуальность, о которой Лав так красноречиво отзывалась, и покорила ее брата? Особенно способность без особых раздумий разбить кому-нибудь нос.
Эвелин только хмыкнула - "Не рассказал сразу" и "наврал"- это, конечно, разные вещи - По крайней мере, именно так она собиралась сказать Лав, когда та узнает все и отреагирует соответствующим образом.
А вот: Я же говорила. Точнее, даже не так: А я говорила - эта фраза уже давно мысленно была внесена Иви в список будущих реплик на случай любовной катастрофы Дека.
- А еще есть сильные чувства. И страх потерять человека - Господи, она уже сейчас начинала подкладывать под ложь Деклана мягкие подушки, чтобы тот не так больно приземлился, когда все рухнет - Это, конечно, не оправдание - Быстро добавила Иви - Но во время судебного процесса должно учитываться - Она говорила совершенно серьезно, хотя сама прекрасно понимала абсурдность происходящего. Внутри она была полностью на стороне Лав. Деклан облажался - и довольно масштабно. Но оставить влюбленного брата без адвоката она тоже не могла. Даже если в роли адвоката ей приходилось выступать против собственных же аргументов.
Неожиданно она рассмеялась - А ведь он будет пытаться все исправить. Пожалуй, к плащу подарю ему еще и трико - Откусив уже успевший остыть бургер, Эвелин подняла указательный палец вместе с зажатым в нем бургером, словно собиралась произнести особенно важную мысль - Но - Она спокойно прожевала, совершенно не торопясь - Он будет пытаться все исправить не потому, что ему тебя жалко. А потому, что захочет поддержать тебя. И сделать счастливой. Это разные вещи - Иви старательно пыталась отклеить от Деклана тот ярлык, который Лав уже успела на него повесить. Спасать человека из жалости и делать все возможное, потому что испытываешь к нему настолько сильные чувства, что чужое счастье вдруг становится почти личной необходимостью - совершенно разные вещи. Даже если под натиском этих самых чувств ее брат временно превратился в идиота.
- И вот тут уже проблема в тебе - Она пожала плечами и снова принялась за бургер, будто только что не выдала философскую лекцию о любви - Позволишь ли ты кому-то войти в твою жизнь. Позволишь ли держать тебя за руку, когда Энцо напивается, когда происходит что-нибудь еще или когда весь мир внезапно решает пойти не по плану? - Иви снова откусила бургер и задумчиво кивнула сама себе - Потому что сильный человек - это не тот, кто никогда ни в ком не нуждается. Это тот, кто может позволить кому-то быть рядом и не воспринимать это как поражение - Она на секунду задумалась, а потом посмотрела на Лав - Кстати, этому меня научил Деклан.
Эвелин подняла руки, демонстрируя полную капитуляцию перед картошкой фри, которой Лав уже вполне убедительно грозила ей - Да-да, у вас просто курортный роман - Протянула она с невинным видом - Если вы, конечно, еще не успели переименовать его в "мы будем скрывать друг от друга то самое" - Она намеренно понизила голос на последних словах, будто произносила заклинание, которое лучше не называть вслух. То самое. Те самые слова. Словно имя, которое нельзя произносить в Гарри Поттере.
Волан-де-Морт = любовь.
Звучало не особенно романтично, зато с пугающей точностью описывало происходящее. Два человека, которые отчаянно делали вид, что между ними ничего серьезного не происходит, пока каждый из них уже давно прятал одну и ту же правду. Эвелин оставалось только наблюдать за этим со стороны и наслаждаться редким случаем, когда чужая эмоциональная катастрофа была интереснее ее собственной.
- И да - Иви вдруг стала максимально серьезной. Настолько серьезной, что на этот раз даже не понадобился ни бургер, ни картошка для усиления угрозы - Будешь угрожать моим туфлям - скажу Деклану, что ты его любишь - Она выдержала паузу, позволяя угрозе обрести необходимую драматическую силу.
План был безупречен. Практически военный. Если вдруг Деклан узнает о знакомстве, о баре, о драке - и, что самое страшное, получит возможность начать задавать вопросы - она достанет свой главный козырь: в ответ она просто скажет одну фразу, которая мгновенно обезоружит его и перевернет ситуацию в ее пользу. И дальше можно было наслаждаться последствиями.
Кроме того, наблюдения Иви уже давно складывались в подозрительно убедительную картину. Она могла не знать всех подробностей, но прекрасно умела замечать то, что люди пытались спрятать - И я даже не буду врать - Невозмутимо добавила она - Просто поделюсь своими наблюдениями - Улыбка стала почти невинной. А насколько убедительно она умела наблюдать? Эвелин Хилл - теннисистка. Она годами следила за мячом, который летит со скоростью, достаточной, чтобы убить человека.
Она чуть прищурилась: Лав виновата сама. Нельзя угрожать насилием ее туфлям - Так что от твоих чувств к моему брату тебе точно не спрятаться. Особенно если ты продолжишь угрожать моим туфлям.
Облокотившись локтями на песок, Эвелин посмотрела в даль - О, моя мама? Тут мне повезло. Могу выбрать, про какую именно рассказать - Усмехнулась она. У нее существовало удивительно много разновидностей одной и той же усмешки. Усмешка, когда она действительно шутила. Усмешка, за которой прятался сарказм. Усмешка "я все поняла, но продолжать этот разговор не собираюсь". Усмешка "не лезь дальше". И еще с десяток других, настолько тонких, что различить их мог разве что человек, проживший рядом с ней много лет. Большинство, к счастью, не различало.
Иви всегда предпочитала оставаться закрытой книгой. Красивой, хорошо оформленной, с дорогим переплетом и несколькими страницами, которые она никому не собиралась показывать. И если однажды ей пришлось бы выбрать эпитафию, то, пожалуй, она хотела бы оставить всего несколько слов: Закрытая книга. Справилась с ролью.
Эвелин пожала плечами.
Впрочем, вопросе Лав она сама была виновата. После ее расспросов о матери Лав вопрос о собственной был практически неизбежен. Ответить было несложно. Пара высокопарных фраз о приемных родителях, несколько слов о семье, улыбка - и разговор можно было аккуратно перевести в другое русло. Но именно эта тема теперь находилась под грифом совершенно секретно. Потому что существовала одна маленькая деталь, о которой Лав знать не должна была.
Ложь Деклана.
Иви могла сколько угодно играть в независимость, язвить, менять тему и изображать, что ее совершенно не волнует чужое мнение. Но раскрыть сейчас правду означало разрушить не только тщательно выстроенную историю брата, но и ту хрупкую договоренность, которую они с Лав только начали выстраивать. Поэтому оставалось делать то, что Эвелин умела лучше всего - улыбаться. И говорить ровно столько правды, сколько никому не причинит неприятностей.
- Не знаю. Я запомнила ее в вечных бегах - Иви пожала плечами, ненадолго задумавшись - Меня не с кем было оставить, поэтому она всегда брала меня с собой. На кастинги, спектакли, работу. Для меня это все казалось одним большим приключением - Она улыбнулась, будто на мгновение снова увидела себя маленькой девочкой, которая совершенно не понимала, почему взрослые считают такую жизнь странной - За кулисами был какой-то волшебный мир. Наряды, блестки, жабо.. Гримерка стриптиз-бара вообще казалась сказочной комнатой. Украшения, костюмы, стразы, высокие каблуки. Я постоянно все это примеряла и представляла себя принцессой. Мне казалось, что так живут все дети - В голосе не было ни обиды, ни попытки оправдать прошлое.
Только удивительная для взрослой Иви простота.
- Она всегда говорила, что я самостоятельная. Если хочу есть - должна сама достать что-нибудь из морозилки и разогреть в микроволновке. Ей почти всегда было некогда. Она готовилась к пробам, учила роли, репетировала - Ив вдруг запнулась. Слова неожиданно закончились, хотя воспоминаний было слишком много. Она могла бы остановиться на первых двух предложениях. Собственно, именно так и собиралась. Коротко объяснить, что мать была занята, что детство получилось необычным, и перевести разговор на что-нибудь другое.
Но почему-то ей хотелось объяснить.
Не оправдаться - именно объяснить.
Потому что со стороны все это наверняка выглядело совершенно иначе. Девочка, которую мать таскала с собой по кастингам и ночным заведениям, пока сама пыталась пробиться в мир славы, действительно могла бы стать героиней очень грустной истории. А для Иви это была не грустная история. По крайней мере, не вся. Она помнила запах гримерки, смешение духов и лака для волос, блестящие костюмы, яркий свет и бесконечное ощущение, что за очередной дверью начинается что-то невероятное. Помнила, как забиралась на слишком высокие для нее каблуки и шла, держась за стену, пока взрослые смеялись. Как крутилась перед зеркалом в чужом платье и была абсолютно уверена, что однажды станет настоящей принцессой.
Ее детство не казалось ей сломанным.
Оно казалось странным, шумным, немного хаотичным и временами очень одиноким. Но не страшным. И, возможно, именно поэтому Иви сейчас так резко остановилась. Она вдруг поняла, что защищает не мать. Она защищает ту маленькую девочку, которая когда-то искренне считала тот мир волшебным и совсем не хотела, чтобы кто-нибудь теперь объяснял ей, что она должна была видеть в нем кошмар.
- Я.. это странно - Эвелин на секунду замолчала, будто сама не была уверена, стоит ли продолжать - Сначала пошла на стрип-дэнс. Потом пробовала танцевать стриптиз для себя, в закрытом зале. Убеждала себя, что так прокачиваю женственность. Это же сейчас модно - Она усмехнулась, но на этот раз в усмешке почти не было привычной насмешки - Но, если честно, я хотела доказать самой себе, что в стриптизе нет ничего настолько ужасного, как все вокруг привыкли считать. Как говорили про мою маму - Иви пожала плечами, словно пыталась сформулировать мысль так, чтобы она не звучала слишком серьезно.
Стриптиз - это тоже искусство. Танец с элементом эротики. Просто за него платят. И ей хотелось понять, почему люди решили, что одно автоматически делает другое чем-то постыдным.
Она ненадолго опустила взгляд.
Ей хотелось доказать, что это не чума, от которой нужно бежать, и не приговор женщине - Что люди, которые осуждали маму и тыкали в нее пальцем, возможно, просто вообще не понимали, на что смотрят - Последняя фраза прозвучала уже тише.
Она пыталась доказать это не всем во круг. Не маме.
Себе.
Потому что где-то внутри нее все это время жила маленькая девочка, которая видела сцену, блестки, костюмы и высокие каблуки и совершенно искренне считала это волшебством. А потом выросла и услышала от взрослых, что волшебством это быть не могло.
Что если твоя мать танцевала там - с ней что-то не так.
Что если ты выросла рядом с этим - с тобой тоже.
И, возможно, именно поэтому Иви так упрямо пыталась проверить все сама. Потому, что хотела однажды посмотреть на все своими глазами и решить: Это моя история, и я сама определю, чем она для меня была.
- Знаешь.. я не виню ее за слабость. За то, что она не справилась и выбрала наркотики. Но. - Эвелин запнулась. Наверное, впервые за долгое время она собиралась сказать что-то действительно честное. Не красивое. Не удобное. Не то, что можно было обернуть в шутку и спрятать за усмешкой - Мне бы хотелось, чтобы она хотя бы захотела узнать, что со мной. Как я. Как у меня дела - Последние слова прозвучали глухо. И именно тогда Иви поняла, что зашла слишком далеко. Собственная откровенность вдруг испугала ее больше, чем чужая. Слова, которые обычно приходилось вытаскивать из нее клещами, сейчас сами сыпались наружу, одно за другим, будто кто-то наконец открыл давно запертый кран.
В разговоре повисла резкая пауза - Эвелин немедленно решила ее уничтожить самым надежным способом - ей срочно понадобился кусок бургера. Причем именно сейчас. И с обязательным соблюдением всех рекомендаций по количеству пережевываний на один укус. Она старательно сосредоточилась на еде, будто от правильного движения челюстью зависела ее жизнь.
Нужно было остановиться.
Она слишком много сказала.
Наверное, именно поэтому с детства вокруг нее всегда был целый штат психологов. Только психологам полагалось рассказывать все. Потому что после разговора с ними Эвелин снова становилась идеальной дочерью Хилл, амбассадором фамилии, девочкой, которая прекрасно справляется со всем происходящим и совершенно не нуждается в жалости.
А сейчас она вдруг позволила себе быть просто Иви. Девушкой, которой иногда хотелось, чтобы собственная мать просто спросила, как у нее дела - Но это уже неважно - Наконец произнесла она, проглотив кусок - Я выросла. И давно перестала мечтать о такой ерунде.
Ложь.
Наверное, самая большая за весь сегодняшний разговор.
Потому что некоторые желания не исчезают вместе с возрастом. Они просто стали настолько болезненными, что Иви научилась называть их глупостями.
А все остальное, как она всегда считала, можно было пережить.
Плохой день? Новые туфли.
Разочарование? Новые туфли.
Семейная катастрофа? В идеале - две пары.
Правда, теперь с последним способом борьбы с жизненными проблемами возникли некоторые финансовые сложности. И, пожалуй, это было самое настоящее издевательство судьбы: впервые в жизни она действительно нуждалась в терапии, а позволить себе старый проверенный способ в виде новой пары туфель больше не могла.
- Даже не знаю, что хуже: мать, которая пропадает и время от времени возвращается, или та, которая однажды ушла навсегда - Остывшая картошка фри входила в список вещей, которые Эвелин искренне не любила. Стоило золотистой корочке размякнуть и потерять хруст, как она моментально теряла к ней всякий интерес. Но сейчас она продолжала методично запихивать холодные картофелины в рот, будто это могло удержать разговор от превращения в нечто слишком настоящее. Вместо спасительной ниточки - маленькие кусочки картошки. Нужно было просто жевать. Сосредоточиться на соли, на мягкой картошке, на чем угодно, лишь бы не продолжать говорить.
Иви вообще не была уверена, что когда-нибудь сможет занять по-настоящему взрослую позицию и спокойно рассказать кому-то о своих страхах, переживаниях и боли. Не превратить все в шутку. Не спрятаться за сарказмом. Не купить новые туфли и сделать вид, что проблема решена.
- Хотя моя мама не ушла - Пробормотала она, отправляя в рот новую порцию картофеля - Меня забрали - Фраза прозвучала почти буднично. От этого она становилась только тяжелее - Но она не боролась - Эвелин на секунду замерла, держа очередную картофелину между пальцами - Да и если бы захотела - Она пожала плечами - После той дозы она вряд ли вообще могла встать -   Она произнесла это спокойно, но внутри у нее уже много лет существовал вопрос, на который никто не мог дать ответа. Что почувствовала ее мать, когда пришла в себя? Облегчение? От того, что восьмилетняя проблема исчезла из ее жизни вместе с последними остатками контроля? Или боль? Осознание того, что дочь больше не рядом, что ее увезли и теперь она принадлежит другой семье, другому дому, другой жизни.
И если это была боль - что она с ней сделала?
Она слишком хорошо знала ответ, который пугал ее больше остальных. Возможно, она просто утопила и эту потерю в новой дозе.
Эвелин медленно опустила взгляд на коробку с картошкой.
Странно.
Она могла годами злиться на мать за то, что та не боролась за нее. Могла придумывать сотни причин, почему ей было все равно. Могла убеждать себя, что взрослые сами выбирают свою жизнь и отвечают за последствия. Но где-то глубоко внутри все равно оставался один маленький, совершенно детский вопрос: А ты хоть раз пожалела, что меня потеряла?
И вот на него Иви так и не научилась отвечать за двоих.
- Кстати, если что, я умею откачивать людей после передоза - Почти с гордостью заявила она и улыбнулась своей привычной, показательной улыбкой. Иви произнесла это так, словно добавляла еще один пункт в резюме - Не каждая восьмилетняя девочка может похвастаться таким скиллом - За шуткой, конечно, скрывалось совсем не смешное воспоминание. И как бы Деклан ни повторял, что теперь она Хилл, что от прежней жизни в ней ничего не осталось и ей не стоит оглядываться назад, Иви прекрасно знала: некоторые вещи не исчезают вместе со сменой фамилии, дома и гардероба. Она никогда не забудет, что с ней было. Какой была ее жизнь и что она видела. И главное - что чувствовала маленькая девочка, которая слишком рано научилась понимать, что делать, если взрослый человек перестает дышать.
Эти знания не были частью ее нынешнего идеального образа. Их нельзя было красиво вписать в биографию Хилл, упомянуть на благотворительном вечере или превратить в очередную историю о том, как она преодолела трудности. Они просто остались внутри.
Иви поднялась с места и подошла ближе к воде.
Первые волны мягко докатились до ее босых ног, обволакивая щиколотки прохладой. Она позволила себе несколько секунд просто постоять, глядя на океан. Хотелось зайти глубже, погрузиться с головой, задержать дыхание и позволить воде забрать все лишнее - сегодняшний день, разговоры, воспоминания, чужие признания и собственные слова, которых она сказала гораздо больше, чем собиралась.
Смыть с себя все это.
Хотя бы до того момента, пока кожа снова не перестанет помнить чужие прикосновения, а голова - чужие истории. Океан всегда казался ей самым честным местом на свете. Ему было совершенно все равно, кто ты: Хилл или девочка из прошлого. Богатая или бедная. Сильная или та, которую когда-то пришлось спасать. Он просто накатывал волной, стирал следы с песка и возвращался снова.