Без веры нет заступничества.

Тео в последнее время думает об этом все чаще. Ему нужна защита. Благословит ли его Итука в очередной раз, если он попросит защиты от Морин? Этот вопрос повисает в воздухе, когда Тео проводит пальцем по каменной фигурке на столе; почти стершиеся от времени глаза безмолвно смотрят куда-то в окно, на океан. Он откидывается в кресле, развесив руки по сторонам, и устало запрокидывает голову назад, уставившись в потолок.

Морин его злит. Джудит его злит. Возможно они все сговорились, чтобы довести его до белого каления, и все это так невозможно не вовремя, что у Тео сводит скулы. Он расстегивает воротник рубашки, чтобы дышать было легче. Тревожность сейчас ни к чему.
Тео смотрит украдкой на настенные часы и тяжело выдыхает. Потрясающе, она еще и опаздывает. Через полчаса ему нужно быть в доках на встрече с Делайлой, а тут.... Он думает о Делайле, и мысль эта работает как обезболивающее. Тео опускает голову, снова смотрит на фигурку, на гладкий, затёртый камень, который столько раз проходил через его руки, через его просьбы, через его благодарности. Может быть, встреча с Морин — испытание, а не благословение? Он никогда об этом всерьез не задумывался.

Маленькая Джудит на фотографии в рамке сейчас смотрит на него почти издевательски. Тео встретил ее у центра рано утром; она куталась в пальто, разговаривая с инструктором по йоге у входа, и в её смехе уже был слышен новый хор, чужой, дисциплинированный, обещающий прощение в обмен на подчинение. Он мог поклясться, что уловил эту светлую, отвратительную собранность человека, который выбрал себе другого хозяина. Что скрывается за этой готовностью отказаться от глубины ради лживого бога, фальшивого сына, неправедной матери? В этом есть что-то особенно оскорбительное. Тео тошнит от отвращения.

Он проводит ладонью по глазам и встает с кресла, чтобы посмотреть на океан. Вода всегда его успокаивала.

— Ты опоздала, — Тео оборачивается с безупречной мягкостью человека, которого невозможно ни в чем заподозрить, и видит Морин — прекрасную, собранную, всё ещё его союзницу, всё ещё его опасность.

— Я всегда рад тебя видеть, Морин, — говорит он ласково, будто между ними нет усталости от взаимных ожиданий. — Особенно сейчас.

Тео смотрит на нее внимательно, с тем спокойным интересом, который много лет заставлял людей говорить лишнее, признавать невозможное, доверять необратимому. Внутри поднимается холод, но на поверхности ничего не меняется. Только тепло. Только радость встречи. Морин ни к чему знать о его тревогах.

— У католиков, к сожалению, — католики. Он произносит это слово как диагноз дурного вкуса, — свои планы на эту зиму. Тебя это ничуть не волнует?

Он берет со стола зажигалку с выгравированной на боку саламандрой, и поджигает высокие свечи в ракушках, одну за одной.
Тео поднимает голову, чтобы посмотреть на Морин. Он знает этот взгляд.

— Мы и так привлекли слишком много ненужного внимания, Морин. Я всегда считал тебя голосом разума.

Снаружи дом похож на Корно: бежевые стены, широкие окна, старый сад, дорожка, ведущая к террасе, аккуратно подстриженные кусты, но за стеклом вместо зимнего неба волнуется море. Оно подступает к дому бесшумно, как зверь. Вода трётся о нижние ступени, лижет мрамор, стучит в дверь, пробирается в замочную скважину.

Где-то в доме шепчут:

Сними обувь твою.

Тео опускает взгляд. Он стоит в столовой босиком, хотя на нём безупречный костюм, рубашка застёгнута до горла, амулет холодит грудь под тканью. На длинном столе накрыто на двенадцать персон: тарелки с золотым ободком, серебряные приборы, хрустальные бокалы, тяжёлые салфетки, сложенные белыми птицами. У каждой птицы влажные крылья, с кончиков ткани капает вода.

Место, на котором ты стоишь — земля святая.

Тео почти смеётся.

Святая земля в столовой Корно. Между сервизом с золотым ободком, фамильными портретами, ножами, повернутыми лезвиями внутрь, и морем, которое подбирается к дверям. Тео никогда не сомневался: у католического бога были большие проблемы со вкусом. Горящий куст, казни, кровь на косяках, утопленный фараон. Столько драматургии ради того, чтобы в очередной раз сказать человеку: слушайся.

В спальне, где-то далеко наверху, Делайла спит под его рукой. Тео чувствует её сквозь несколько слоёв сна: тёплую, живую, беспокойную. Её дыхание то выравнивается, то сбивается, страх шевелится в ней упрямым маленьким зверем. Тео ищет этот страх, как ищут тропу в темноте, и не находит входа. Каждый раз вместо Делайлы сон подсовывает ему дом.

Смешно. Можно подумать, он когда-либо считал Корно домом.

Во главе стола сидит бабушка и чистит грушу маленьким ножом, кожура ложится на тарелку ровной золотистой спиралью. Руки у неё сухие, тонкие, красивые, изумрудный браслет блестит в неровном свете свеч. Эти руки Тео помнит лучше, чем многие лица. Они поправляли ему воротник перед отъездом в школу, убирали книгу, если та казалась неподходящей, удерживали его за плечо в так легко, будто это было не принуждение, а благословение.

— Ступай ближе, — говорит она.

Тео остаётся на месте.

— Я больше не мальчик, который послушно занимает своё место за столом.

Бабушка наконец поднимает глаза, и на её месте сидит Морин. Тонкая рука уже не держит нож; вместо груши перед ней чашка чёрного кофе. Вместо элегантного длинного платья — светлый костюм.

— Разве? — спрашивает Морин.

Тео улыбается.

— Сон мог бы проявить больше изобретательности.

— Сон берёт то, что ты ему оставил, милый.

Она произносит это почти ласково. В её голосе вдруг проступает бабушкина усталость, сухая, лишённая всякой религиозной дрожи. Бабушка никогда не нуждалась в боге. Ей хватало дома, имени, правильной посадки за столом и безупречного знания, какая слабость внука первой испортит ему лицо.

Чашка исчезает. На её месте опять груша, нож, тарелка с золотым ободком. Кожура, свёрнутая в кольца, медленно ползёт по фарфору.

— У тебя всегда была тяга приносить в дом безобразные вещи с улицы, — говорит бабушка. — Птиц. Камни. Подержанные книги. Людей, которым следовало оставаться там, где ты их нашёл.

Тео смотрит на неё спокойно.

— Делайла не вещь. Как удачно, что ты умерла до того, как завела привычку комментировать мой личный круг общения.
Морин снова сидит напротив него.

— Смерть редко мешает семье, милый. Ты должен был заметить.

Кофе переливается через край чашки и ползёт по скатерти чёрным пятном; белые салфетки-птицы одна за другой расправляют мокрые крылья. За окнами вода поднимается до подоконников; в мутной глубине плывут листья, садовые перчатки, детская деревянная лошадка, раскрытая книга с разбухшими страницами. Морин улыбается.

Бабушка моргает её глазами.

Морин режет грушу её ножом.

Обе смотрят на него одним лицом.

— Осторожнее, Теодор, — говорит бабушка на французском. — Даже фараон однажды устал просыпаться среди знамений.
Тео чувствует, как холод от пола поднимается выше, к коленям, к позвоночнику. Вода уже просачивается между ножек стола, серебряные приборы чуть подрагивают, фамильные портреты на стенах темнеют от сырости; мёртвые Моро в золочёных рамах выглядят недовольными. Из коридоров поднимается голос:

Я есмь Сущий.

— Тогда будь полезен, — говорит Тео.

Море ударяет в окна.

Вода врывается в столовую огромной холодной пастью, переворачивает стулья, сбивает портреты, тащит серебро и тарелки, срывает скатерть. Бабушка исчезает под водой вместе с грушей, Морин всё ещё держит чашку, пока волна не прячет её лицо. Тео пытается ухватиться за край стола, но дерево уходит вверх, как корабль, который уже не принадлежит берегу.

Амулет на груди становится тяжёлым и тянет камне вниз.

Под водой дом меняется. У него вдруг длинные коридоры, за которыми шепчутся мёртвые родственники, боги, женщины, ученики, все, кому однажды пришло в голову поверить Тео достаточно сильно, чтобы потом не выбраться. Он плывёт вверх, к тонкой золотой линии, к свету, ко сну Делайлы, и вода каждый раз отодвигает её дальше.

Сначала Тео ищет дверь.

У сновидения Делайлы должна быть дверь, потому что любой страх рано или поздно принимает архитектурную форму: коридор, лестницу, узкий проход между двумя стенами, кабинет с незапертой дверью, детскую комнату, в которую не стоило заходить.

Он прекрасно знает, как это делается:
Найти край сна.
Не смотреть на воду слишком долго.
Отделить её страх от собственного.
Позвать по имени.
Войти.
Войти.
Войти.

Вместо двери перед ним оказывается берег. Слишком светлый, почти летний, с дымом от костра, с чайками, которые кричат так назойливо, будто требуют свою долю в каком-то дурном наследстве.

Это не его воспоминание. В нём нет Корно, нет ряски, нет библиотеки, нет дрозда в белом платке, нет бабушкиного голоса, который умел одним словом превращать милосердие в неприличную слабость. Здесь всё чужое: детское, шумное, нелепо живое. Слишком много солнца.

Где-то смеются дети, и один голос — девичий, высокий, упрямый — обрывается на полузвуке. Делайла. Тео хочет произнести её имя, но рот уже полон воды, хотя он стоит на берегу. Его ботинки сухие, манжеты рубашки застёгнуты, амулет лежит под тканью холодной маленькой тяжестью. И всё же вода оказывается во рту, в горле, за грудиной, как если бы море решило не утруждать себя приливом.

Тео оборачивается. У самой воды стоит Делайла в подвенечном платье: фата липнет к волосам, длинный подол напитывается водой и становится серым, тяжёлым, почти свинцовым. Вокруг неё плывут лампады, маленькие мутные глаза, будто отправленные вслед за ней по воде с заботливостью людей, которые любят красивое горе.

Нужно подойти к ней, схватить за руку, вывести к берегу. Или проснуться. Нужно, в конце концов, перестать тонуть в чужих снах, как мальчишка, которого впервые оставили одного в тёмной часовне. Тео ступает в воду. Первый шаг — по щиколотку. Второй — по колено. Третий уходит сразу в глубину, хотя дно должно было держаться ещё несколько метров.

Вода поднимается выше, и летний берег за спиной складывается, как бумажная декорация. Морин улыбается ему со дна моря, тонкая пергаментная кожа собирается в уголках губ.

— В тебе слишком много суеты, — говорит она.

— Это её сон, — отвечает Тео, выплёвывая солёную воду.

Морин смотрит на него с терпением женщины, которая всегда знала, что мальчик однажды вырастет и всё равно останется мальчиком.

— Разве?

Тео плывёт, хотя тело уже не слушается. Сон вытягивает из него силу так же ловко, как вода вытягивает тепло из живого человека: сначала незаметно, почти ласково, потом безжалостно. Белое пятно впереди то становится Делайлой, то фатой, то птицей в мокром платке, то маленьким пятном света на кафедре в Принстоне, где Делайла поднимает руку.

Тео резко просыпается.

Сначала он не двигается, просто лежит в темноте, слушая собственное дыхание. За окном Кетчикан тонет в серой неподвижности. Делайлы нет.

На несколько секунд это кажется продолжением сна, самым жестоким из всех возможных: пустая подушка, чужое тепло, которое уже успело стать воспоминанием. Тео медленно садится.

Где-то за дверью еле слышно скрипит половица.

Он выдыхает. Раздражение возвращается первым, за ним приходит остаток страха. Тео касается амулета под рубашкой — он холодный, совсем лёгкий. Он накидывает халат и выходит из спальни.

В коридоре прохладно, стены ещё держат ночную темноту, и где-то далеко, ниже, за высокими окнами, залив ворочается без всплеска, тяжёлый и почти невидимый. Тео не смотрит в ту сторону.

Он идёт на слабый звук движения, на живое присутствие, на раздражающую, драгоценную реальность Делайлы Харт, которая выбирается из его постели, как из ловушки.

Тео останавливается в дверном проёме.

— Кофе в верхнем шкафу слева, — говорит он негромко, и голос получается ровным, даже ленивым. Почти безупречным. — Если ты, конечно, не планировала для начала разорить весь дом в поисках доказательств моей непригодности к совместному быту.

Тео смотрит на футболку, надетую наизнанку, потом на её лицо, и улыбается.

— Доброе утро, Делайла.