псовья верность, адресованная ред булу, иссякла в максе на двенадцатом этапе прошлого сезона, выпавшего на сильверстоун, — когда вскрылась правда: хорнер уходит, хорнер больше не в команде. британия — хорошее место, чтобы проститься ( здесь максу оставалось только с постным лицом похлопать в ладоши автору идеи, даже когда хотелось не хлопать — бить, и не в ладоши — а по состроенным скорбящим, что произносили нарочито короткие — напрочь неискренние — речи, прощаясь с тем, кто годы подряд создавал команду ). хотя бы потому, что кристиан — британец до мозга костей.

макс давно уяснил эту непреложную истину мироздания, что стара, точно само мироздание: не место красит человека, а человек — место. когда оболочка растворяется в земле, удобряя собой и возобновляя пищевую цепочку, сотни, тысячи — миллиарды, если говорить начистоту — сердец продолжают биение в собственном темпе; головы продолжают генерировать идеи, способные в долгосрочной перспективе изменить мир — и непременно к лучшему. его уяснения сработали бы с кем и когда угодно — но почему-то ( экое блядство! ) не сработали с хорнером. макс плохо запомнил тот день. про себя он оправдывался, что гонка в британии выдалась тяжёлой ввиду сложности трассы, что он устал; что, на самом деле, новость — обрушившаяся спонтанно на его голову, но не являвшаяся спонтанной по существу, ибо её давно спланировали, причём тщательно, с исключительными преимуществами и выбелением репутации команды в глазах поклонников и прессы — не слишком его покоробила. по правде же он просил ( новшество для ферстаппена: он не только не умел — ненавидел просить; ненавидел так же, когда просили его, особенно — о несбыточном ) кристиана остаться, обещал связаться с отцом ( не представляя даже, что отец в курсе и на сторону этих двоих не встанет, находясь в кандалах да под конвоем ) и, захлёбываясь яростью, уверял, что всё не так плохо, как видится им обоим.
он не запомнил ответ хорнера — в памяти отпечаталась лишь мягкая улыбка человека, с необъяснимым спокойствием шагающего на гильотину. кристиан был мудаком, причём мудаком редкостным — макс знал это точно. но в последнюю минуту ферстаппен был уверен, что на прощание хорнер сказал что-то, от чего кровь стыла в жилах; что-то, что заставило его семнадцатилетним бросить всё на плаху карьеры в ред булл.

шестого июля две тысячи двадцать пятого года четырёхкратный — ещё не бывший — чемпион мира, чьё имя зияло на билбордах меньше года назад, оказался загнан в ловушку. оказался пленником обстоятельств, вновь совпавших не в его честь.
макс действовал из принципа до конца сезона, но без регламента.
снова вольфф. снова с демонстративно любезной австрийской улыбкой ( с такой уж точно не попререкаешься, и потому максу оставалось лишь дивиться, как кристиан умудрялся собачиться с кем-то, кто обладает таким количеством влияния и — как ни смешно — роста ) протянутый контракт. снова яхта. снова сьюзи. снова келли крутится с обходительной герр вольфф, гадко смеясь и оглаживая плечи ферстаппена. макс улыбается — снисходительно, в отличие от тото, — и скрывается за дверьми каюты, куда не пускает келли, делая вид, будто уснул и не слышит, как она тыльной стороной ладони, сжатой в кулак, отбивает неровный ритм.

шарль.
mv / 02:11

леклер.
mv / 02:12

мне хуёво здесь.
mv / 02:12

страшно хочется д о м о й — но не на виллу в монако ( хотя от одного конкретного лица из монако макс бы не отказался; во всяком случае — от ночи с ним уж точно ) и даже не в нидерланды. д о м — тёплый, заведомо подготовленный для него, полный восторга, спровоцированного уникальным талантом ( хорнер его разглядел ) новобранца, — остался там, в глубокой памяти, в её невзрачных отголосках, за которые не удастся ухватиться рукой и которые не вернуть себе ни за какую мзду.
ночью, когда келли бросает попытки попасть в каюту и уходит в соседнюю, макса посещает странная мысль: что это, если не возмездие за квята? ферстаппен расплачивается не собственной тушкой — но тушкой того, кто устроил ему беззаботную жизнь в стратегически важной команде, ставшей первой — и единственной до конца жизни ( ведь так?? ) — семьёй.

д о м сгорел — остались лишь угли.
что такое с ч а с т ь е — загугли.

монако.
макс знает: вечер суматохи — и он попадёт ( не домой, конечно ) на виллу, что обычно оказывалась способна хоть немного унять и утешить буйный нрав. макс помнит: шарль бок о бок, потому что стартует четвёртым, а сам макс — вторым.
макс теряет мощность на первом круге, не в состоянии толком стартовать. болид не слушается. земля уходит из-под ног, лежащих на педалях, которые ферстаппен отчаянно вжимает в пол, мучимый мнимой надеждой, что ему только кажется — но стролл и алонсо, стартующие — по заведённому обычаю — последними, уже уезжают вперёд. инстинктивно макс толкает болид телом — но не помогает и это. ( сука-сука-сука ). проклиная регламенты фиа по радио без угрызений совести — её ампутировали в глубоком детстве как рудимент, — макс матерится по радио и вылезает, отшвыривая руль.

а потом — шестьдесят четвёртый круг.
сход шарля.
внутри ломается что-то. что-то, важнее — будь он неладен вкупе с механиками, тому поспособствовавшими — болида.

преодолев боксы, макс ныряет в паддок. он останавливает каждого сотрудника феррари, щеголяющего мимо, — на секунду, не больше: увериться, что в порыве ему не чудится леклер. кто-то бежит за ним, норовя догнать, но периферия блокируется — остаются лишь налитые кровью глаза разбуженного зверя, что зол не столько на свою неначатую гонку, сколько на незавершённую — шарля.
( потому что максу хорошо известно, каково это — проёбываться на домашней трассе; потому что макс хорошо знает, как больно бывает потом — и больнее физически, а не морально. )

макс находит его сжавшимся в углу комочком. плечи медленно опускаются. гнев рассеивается, притупляется — но не исчезает вовсе: макс ещё обязательно придушит кого-нибудь... но не сейчас.
сейчас он подтягивает пальцами нижнюю часть комбинезона, присаживаясь на корточки, и поджимает губы. между тихими, отрывистыми всхлипами, сдерживаемыми леклером, он думает — хаотично, — что должен что-то сказать, а шарль — услышать. это нормально. это _необходимо_. чтобы воскреснуть во имя того, что тебя нашёл хоть кто-нибудь, встать на ноги и продолжить бороться.

— шарль, — его голос звучит хрипло, на грани слышимости. — это не твоя вина, шарль.

более макс не отыскивает в себе ни единого слова, но злости из-за этого — тоже, как ни странно. он только присаживается рядом, спиной к стене, и глядит на дрожащие ресницы.