— Сука! Гребаная проклятая сука! — Длинные наманикюренные черным пальчики Джил нервно ударяли по экрану айфона, перелистывая ленту инстаграма. — Эта тварь опять вылезла, она опять с ним! — Сквозь сомкнутые зубы шипела девушка, не отводя горящего взгляда от фотографий блондинки с Томом. С ее, блядь, Томом! — Мразь, ебаная мразь, какая же ты мразь, — она отбросила телефон в сторону, и тот подпрыгивая приземлился на кровать и скрылся в куче взбитых бежевых подушек и одеял.

Фотографии были выложены ночью. Джилли и Том взяли паузу, но не расстались окончательно, и он абсолютно точно все еще влюблен в нее, но эта мразота воспользовалась разбитым сердцем чувствительного юноши и нырнула в его постель. Ее улыбка, ее полноватые розовые губы, ее длинные кукольные ресницы и белокурые локоны скрывали за невинной внешностью настоящую редкостную тварь, которая не чуралась использовать самые подлые приемы, чтобы завладеть мужчиной.

Джил тоже была не из робкого десятка. Будучи спортсменкой и отличницей, она знала, что за свое счастье необходимо бороться, она была упорнее прочих, и потому неотвратимо оказывалась на самой вершине. Блондинка с фотографии, льнущая к Тому, всего лишь очередное небольшое препятствие, легкий экзамен на прочность. Более того, Том нередко приводил в дом ей подобных — наивных симпатичных дурочек, дующих губки и деляющих бровки домиком. Где они теперь? Этого Джиллиан никому не расскажет.

— Я ей морду раздеру, — продолжала ругаться девушка, перебирая одежду в гардеробе. Гора тряпья валялась у ее ног — все было не тем. — Я ее убью, я ее точно убью, она не знает, с кем связалась, — белая блузка попала под горячую руку: Джил разорвала ее по шву.

Кожаная юбка-карандаш цвета бургунди подружилась с черным кроп-топом. Джил пристально осмотрела свое отражение, медленно покрутилась, и осталась довольна. Грудь подчеркнута, покатые мягкие бедра стиснуты в соблазнительную кожу, а высокий каблук черных лодочек выгодно добавил несколько сантиметров к длине стройных ног. Она наскоро накрасилась, распустила с вечера уложенные на бигуди волосы и, схватив ключ от машины, рванула в сторону поместья Кларксонов — родового гнезда Тома. Особняк ему оставили родители, перебравшись из США обратно на родину — в Британию.

Мотор взревел. Джил давила педаль газа так, что машина неслась, игнорируя ограничения и не страшась штрафов. Сердце девушки прыгало в груди, ей не терпелось встретиться с возлюбленным, чтобы сказать ему, что она готова с ним помириться и ему пора вычеркнуть из жизни всяких блондинистых проституток. Щеки пылали, дыхание сделалось рваным.

Перед глазами стояла их фотография. Том ласково приобнял блондинку и придвинул к себе, а та нежно прильнула к его плечу. На следующем в карусели снимке они сидели за столиком в клубе, дальше — танцевали, переплетаясь руками и вжимаясь телами. Джил сглотнула. Горло пересохло. Сердце все еще билось как сумасшедшее, стремясь пробить собой грудную клетку и вывалиться на приборную панель.

Несмотря на раннее утро, на улице уже было жарко. Джиллиан вылетела из машины, громко хлопнув дверью. Надоедливую, уничтожающую ее самообладания картинку с блондинкой она стремилась выбросить из головы, вытеснив надуманным светлым будущим с Томасом: он — богатый наследник древнего английского рода, она — его прекрасная невеста, а после — драгоценная жена. Они живут в этом огромном светлом поместье, путешествуют по всему свету, предаваясь сладостной неге взаимного чувства... И на всех кадрах счастливой фантазийной жизни то и дело мелькает белокурая голова. Том ведет под руку Джил, шепчет ей что-то на ушко, — блондинка улыбается из-за угла, подмигивая. Джил нависает над возлюбленным в постели, осыпая его лицо поцелуями, — рядом с ним лежит светловолосая сука и заливисто смеется, отталкивая девушку в стремлении показать ей, как правильно целоваться.

-Тварь, — шепотом сказала Джил, тряхнув головой. Но даже физического воздействия не было достаточно, чтобы избавиться от навязчивого образа.

Охрана впустила девушку — большинство работников поместья Джиллиан знала по имени. Дворецкий радушно открыл перед ней огромную входную дверь, сообщив, что Томас Кларксон еще находился в постели. Эти слова очень обрадовали девушку — любое примирение лучше начинать с постели.

Преодолев лестничный пролет, Джил толчком открыла дверь в спальню Тома.

На огромной двухметровой кровати лежал ее красавец-возлюбленный — обнаженный накаченный торс еле прикрыт тонкой тканью светлой простыни, и в области паха вырисовывается приподнятый член, а золотистые волосы рассыпаны по подушке... Однако любоваться долго не получилось. Рядом с ним была... блондинка.

— ЧТО?! — взревела Джил. — ЧТО БЛЯДЬ?! — она рывком сдернула со спящих одеяло и простынь. Будь она менее зла, то наверняка бы отметила, как красива обнаженная грудь светловолосой. — ТОМ?! ТЫ С ЭТОЙ УРОДЛИВОЙ ШЛЮХОЙ?! ЧТО?!

Джил кричала, задыхаясь. В районе грудной клетки все внутренности связало жгутом. В висках пульсировала ярость, и девушка достала из сумки большой кухонный нож.

Глаза Яги сверкнули недобро. В них в одночасье отразилась забытая далекая избушка на куриных ногах, приплясывающая под аккомпанемент завывающей частушки хозяйки, только спрыгнувшей с ступы на землю холодную да влажную ногами босыми. Зеленцой радужки стала трава, собранная для отваров и снадобий; тьмой зрачка — чернота угольков большой печи, около которой лопата большая стояла. И будто на длинных пальцах отросли крючковатые загнутые когти, которыми так легко было из костей мягкий мозг доставать. И даже левая нога, уже не помнившая былой хромоты, будто на мгновение стала ныть, поминая, что вообще-то костяною является.

Инка удивительным образом в ней прошлое пробуждала: то зыркнет исподлобья хитро и игриво, то скажет чего-то эдакое. Мягкой поступью стоящую Ромео-Яну обходя, она в затылок жарко дышала, а ощущалось так, будто пистолет к голове приставили. Яна плечом дернула, будто от себя надоедливую отгоняя. Того и гляди развернулась б, пальцами в шею вцепилась, в бледную с зеленцой кожу ногтями наманикюренными прорываясь, чтобы после — какой Инка крупной и рослой ни была — затолкала ее прямо в печь до золотистой корочки выпечь.

Впрочем, забытье недолго длилось — с минуту, не больше. И стояла уже на сцене Яна Геннадьевна, и взгляд ее холоден стал и непроницаем. Лицо, к слову, отражало страдания несчастного влюбленного, отправленного в нокаут зубодробительной финансовой логикой, приправленной обещанием жемчугов да злата, завернутой в изящно поданную игру на слабо. Нужно было должное отдать Инне — ей удалось надавить на присущую всем юнцам страсть к демонстрации величия собственного. Яне подростковая прыть уж лет эдак четыреста чуждой была, но роль требовала включения. Брови приподнялись домиком, а потом сошлись на переносице. Губы Ромео поджал, кулаки — тоже.

— Что, что вы мне предложить желаете? — дрожащим голосом вопрошал растерянный Ромео, не смея на вмешавшегося чудака глянуть. Будто одного взгляда было б достаточно, чтобы считать это за согласие.

Потом Яна выпрямилась, плечи тонкие пошире расправила, спину могучую юношескую пародируя. Встала перед Алиской-Джульеттой, собою прикрыв. Ромео был безрассуден, но вся его глупость на любимой начиналась и оканчивалась. Стоящая за спиной красавица тоже дышала в затылок Яне, переминаясь с ноги на ногу, только вот ее дыхание она не ощущала почти — так, легкий морской ветерочек волосы едва щекочет.

— Неужто магию темную иль преступленье?
Вы не абы с кем разговоры ведете, так знайте —
Пред вами не глупец или простофиля,
Ваши слова меня обмануть не способны!

Яна рукой схватила невидимый меч, спрятанный в ножнах на бедре. Тело ее сделалось напряженным, готовым к атаке или обороне. Глаза, к горю старающегося выглядеть уверенно Ромео, то и дело бегали, выражая истинную растерянность, скрытою за юношеской бравадой.

Интерес Ромео еще не означал победу Инны в заданной сцене. А вот любопытство Яны Геннадьевны уже наверняка сулило актрисе место в первом составе.

Драконий Камень, родовое гнездо дома Таргариенов, заселенное ими еще до Рока Валирии, никогда не славился приятным климатом. Обдуваемый со всех сторон ветрами Узкого Моря замок до основания пропитан солью морской воды и горечью вулканического песка, и кажется, что солнце — самый редкий гость острова — по какой-то причине решило не появляться в здешних краях, вероятно, чтобы не соперничать жаром своим с драконьим пламенем. Здесь не бывает тихо даже ночью: и даже ученые мужи — мейстеры — склонны предполагать, что негостеприимная природа неблагосклонно влияет на здоровье и рассудок обитателей острова, тогда как среди простого неграмотного люда ходят поверья, что место сие проклято, как и сам род Таргариенов.

Вестерос, завоеванный Эйегоном и двумя его сестрами-женами, все еще помнил бесконечные годы войн, когда разделенные доселе королевства пали один за другим. Некоторым повезло больше: Север, склонивший колено, не потерял в войне с Завоевателем ни одного мужа; другие же похвастать сим не могли, и призраки Харренхолла, поговаривали, все еще выли в сожженном замке, проклиная выходцев из Валирии, насылая на их головы бедствия и кошмары. Среди бывших Королевств, ныне объединенных под черным стягом, никогда не утихал недовольный шепот: в Бобровом Утесе земные недры скрывали золото, коим Ланнистерам приходилось делиться; обширные плодородные земли Простора в качестве налогов выплачивали треть урожая; пустыни Дорна все еще кишили партизанскими отрядами, не забывающими славу Королей-Стервятников. Что говорить о Великой Септе — Семиконечная Звезда едва ли смирилась с богохульными браками меж ближайшими родственниками, и никакая "доктрина особенности" не могла закрыть рты гневающимся верующим.

Рейнира, выращенная на мейстерских записях, знала историю и понимала, каким государством ей предначертано Богами управлять. Все те, кто присягнул ей на верность, не были истинно ей верны, ибо не может завоеванный воин всей душой возлюбить своего завоевателя. Даже те Лорды, для которых клятва не являлась пустым звуком, могли быть убиты более честолюбивыми сюзеренами, и те, прекрасно осознавая, в каком положении находилась страна, ничем не были скованы, чтобы начать войну за независимость. Эйегон и его дети принесли в Семь Королевств свою защиту, объединили земли пламенем и кровью; но чем теперь Таргариены — разрозненные, убивающие друг друга — способны были удерживать народ?... Даже Баратеоны, дом, основанный побочным братом Эйегона — Орисом, продались узурпаторам в надежде на выгодный династический союз; чего же оставалось ждать от других, несвязанных с Рейнирой кровью и годами истории?

На сердце Королевы было неспокойно. Она склонила голову над резным каменным столом, поверхность которого была испещрена хитросплетенными дорогами и границами Вестероса. Вглядываясь в начертанные названия домов, она мысленно силилась прикинуть расстановку войск, а так же ломала голову над тем, чем можно привлечь на свою сторону еще колеблющихся Лордов. Заключение выгодных браков, которыми издревле скрепляли союзы, было почти единственным, что приходило ей в голову, но Джейкерис был уже связан с Бейлой, а Джоффри, Визерис и Эйегон все еще были детьми... Мысли о детях сковырнули незаживающую рану, материнское сердце сжалось при воспоминании о Люцерисе. Она помнила его светлую нежную кожу, его мягкие — совсем детские еще! — руки, сжимающие тренировочный деревянный меч. Стоило закрыть глаза — как перед взором неизменно появлялся он: улыбчивый, наивный, исполненный любви и верности к ней — пока еще только как к матери, не как к Королеве. Его душа не знала злобы и мести, не успела познакомиться с болью предательства и обмана, но Боги отчего-то решили забрать именно его. Порой Рейнира мучилась думами, что то было наказанием — Неведомый протянул свои костлявые черные руки к Люку за ее прегрешения.

Выставленные по краям стола свечи то и дело гасли. Суетливые служанки спешно зажигали их снова, но ветер, врывающийся через открытую балконную дверь, стремился свести к нулю их усилия. В очередной раз, когда несколько огоньков погасли, Рейнира отдала приказ не зажигать их обратно, попросив девушек оставить ее одну. Комната погрузилась в вечернюю тьму и тишину. Женщина медленно проследовала к балкону. Оттуда открывался вид на бушующие непокорные воды Узкого Моря, скрывающие за горизонтом Королевскую Гавань. Так близко к ней находились ее враги, те, на чьих руках стыла кровь ее сына! Некоторые советники рекомендовали ей взять Столицу штурмом: одна старая драконица Вхагар не одолеет Вермитора, Среброкрылую и более мелкую поросль. В идеях, безусловно, было зерно правды — взятие Королевской Гавани привело бы в ужас партию Зеленых: и не только узурпатора и его родню, но и поддерживающих их Лордов-изменников, которые, безусловно, от страха за свои жалкие жизни точно бы переметнулись на сторону истиной Королевы. Однако, помимо Хайтауэров и их мерзких отродий, в городе были тысячи мирных жителей, которые не заслуживали быть заживо погребенными разрушенными зданиями или сожженными в пламени драконов. Кем будет Королева, которая, стремясь к власти, уничтожила собственный народ?

От раздумий ее отвлек громкий вой: у подножия замка рычала и билась Сиракс. Драконица, чуя метания своей всадницы, стала беспокойной, почти не подпускала к себе членов Ордена. Золотистая ее чешуя искрилась и сверкала в последних лучах уходящего солнца. Рейнира ощутила невообразимое желание бросить все, сесть на Сиракс и умчаться — пусть не навсегда, но хотя бы на время, чтобы вновь почувствовать свободу полета, вкусить прелесть простора и свежесть грозового неба. Зверь, точно заметив Рейниру, вскинул огромную голову вверх, и заревел громче прежнего.

— Daor Syraxes, lukiri, — одними губами прошептала женщина. Шептала она будто не столько драконице, сколько самой себе, тщетно пытаясь успокоить тревожное сердце, почти замершее в ожидании надвигающегося неотвратимого ужаса.

В темнеющем небе появилась черная точка. Ворон, сносимый ветром, упорно стремился в сторону Замка, и вскоре достиг цели, приземлившись в птичнике. Столь поздние вести не могли быть счастливыми — Рейнира это знала. То, что не терпит утра, никогда не бывает добрым: ночью извещают о войнах и смерти. Женщина поспешила вниз — навстречу помощнику мейстера, который, должно быть, уже встретил ворона. Не успев покинуть замок, она столкнулась с ним в коридоре — тот тоже торопился доставить новости Королеве. На небольшом клочке папируса мелким кривым почерком (явно писавший не был обучен грамоте в должной мере) было написано: "Заговор. Мисария захват."

Рука, сжимающая записку, безвольно опустилась. Рейнира коротко кивнула помощнику мейстера, позволив ему уйти, а сама замерла в длинном, освещенном факелами коридоре. Ее дыхание участилось, но туман, окутавший мысли, быстро рассеивался. Единственное, чего желала Королева, — спасти свою ближайшую помощницу и советницу, которая сама вызвалась доставить драконье яйцо обратно в Замок, решившись на опасную поездку в Королевскую Гавань. Рейнира знала, что Мисария пошла на сей поступок не из желания выслужиться, не ради каких-то надежд на благосклонность; нет, ее вела верность — и она же, безусловно, потенциально становилась причиной ее погибели в стане врага.

Королева предполагала, что сказали бы ее Советники. Никто из них не пожелал бы рисковать людьми ради спасения женщины с запятнанной репутацией: Мисария успела побывать на стороне Зеленых и многие небеспричинно сомневались в целесообразности ее нахождения рядом с Рейнирой, предполагая, что та может оказаться шпионкой. И даже будь она исключительно честной приверженкой Черных, она все еще в глазах многих оставалась шлюхой Деймона, а ради шлюх мужчины не склонны совершать великих деяний. И как бы ни выказывали свое недовольство обществом Мисарии даже родные (Джейк отказывался с ней здороваться, а Деймон делал вид, что ее не существует), Королева знала — ближе советницы ей не найти.

От мысли, что лисенийки может уже не быть в живых, у Рейниры подкосились ноги. Нет, тянуть было нельзя, и любая минута промедления могла стоить Мисарии жизни, и потому женщина быстрым уверенным шагом направилась к выходу из замка. Тяжелая кованная дверь распахнулась, в нос ударил запах надвигающегося дождя и морская сырость. Где-то вдали встрепенулась Сиракс, ее крик эхом прокатился по горам и стенам замка. Драконица уже чувствовала, что ее ждет путь. Кто-то из рыцарей, охранявших стены замка, неловко поинтересовался, куда направилась Королева, на что получил короткий ответ: "Сообщите мейстеру Герардису, что я отправилась в Королевскую Гавань." Округлившиеся в удивлении глаза мужчины не скрывали его реакции, но тот только кивнул и молча проследовал в замок.

От Сиракс веяло жаром и дымом. Рейнира подошла и нежно огладила огромную шею Драконицы, стремясь ее настроить на полет. Та послушно наклонилась, приветствуя Всадницу, затем вскинула морду и зарычала.

— Dohaers, Syraxes! — закричала Рейнира, и зверь вновь склонил голову. Всадница забралась на его спину, взяла в руки металлические вожжи. Внутри нее порождалось пламя — и оно не сулило ничего хорошего тем, кто напал на то, что ей дорого. Слишком долго отсиживалась она в Замке, слишком долго позволяла мужчинам играть в войну! За каждый волосок, что упал с головы Мисарии, за каждую каплю крови, что оросила землю, получат те сполна и многократно: Рейнира сожжет каждого, кто посмеет встать на ее пути.

— Heps, vzot! — услышав команду Всадницы, Сиракс оторвала огромные лапы от земли и взмыла в воздух.

В лицо Рейниры ударял холодный мокрый ветер, она щурилась, но не замечала неудобства, влекомая целью. Она думала лишь об одном — что должна успеть, что она не могла допустить еще одной смерти, что похороны Люка и Рейнис обязаны были остаться последними. Она вспомнила тот поцелуй, что был то ли сном, то ли явью, и губы ее налились кровью. Она гнала от себя страшную мысль, что Мисария мертва, и злоба, порожденная страхом за жизнь близкой подруги, распаляла летящую Сиракс, и та ускорялась все больше.

Они обошли Королевскую Гавань сбоку, чтобы не быть замеченными. Благо, надвигающиеся тучи играли на руку: и многочисленная, вооруженная скорпионами охрана Столицы не завидела дракона у своих границ. Рейнира повела Сиракс ниже, и вскоре разглядела небольшой лагерь, удачно разбитый рядом с раскидистым лесом. Напрямую атаковать врага у ворот было не благоразумно, и как бы не желала Рейнира напасть прямо сейчас и не терять времени, здравый смысл подсказывал, что Сиракс следовало оставить в лесу. Они приземлились на небольшой опушке, Королева приказала драконице ждать, а сама спрыгнула с ее спины. Скинув с себя благородное платье, она облачилась в простое тряпье, спрятанное в суме на драконице — этой ветошью обтирают чешую зверя члены Ордена. Среди тряпок она спрятала валирийский кинжал, а лесной грязью вымазала лицо и волосы, которые от этого потеряли свой серебристый цвет, став темно-каштановыми.

Скинув с ног обувь, она ступила на сырую землю босой, холод и колкие веточки тут же обожгли и поранили ступни. Она поморщилась, но, игнорируя боль, побежала в сторону лагеря. Там ее встретили несколько вооруженных мужчин.

— Добрые мужи, во славу нашего короля Эйегона, я три дня и три ночи блуждала в лесу, еле выбралась! Не найдется ли для старой женщины у вас кружки воды? — хриплым голосом запричитала женщина. Она стояла пред ними сгорбленная, еле удерживаясь на ногах. Спутанные волосы и грязные одежды развевал ветер, и с неба посыпались первые капли дождя. Ежась, утирая брызнувшие из глаз слезы, она продолжала: — Мой муж — каменщик в Блошином конце... У нас нет монет, но вы всегда можете отведать хлеба, коли придете за оплатой вашей доблести и доброты...

Неизвестно, убедили ли бы их ее мольбы, но появился высокий крупный мужчина, при виде которого стражники вытянулись и заметно занервничали. По их реакции Рейнира поняла, что он был либо командиром, либо занимал иной высокий пост. Женщина, резко дернувшись вперед, упала пред ним на колени и зарыдала пуще прежнего.

— Не велите меня прогнать, не велите! Я блуждала в лесу, я сбилась с пути! Помогите, Богами вас молю, во имя Небесной матери, позвольте выпить воды и обогреться, и я вернусь в дом, вернусь к детям и мужу. У меня есть только платье, превратившееся в тряпки, но я расскажу о вас мужу, расскажу о доброте соседям! Я восславлю ваше святое имя в Септе, клянусь!

Мужчина брезгливо поморщился и недовольно отпнул от себя Рейниру. Она была готова, что тот ее прогонит, и уже в голове выстраивала план с появлением Сиракс и преданием огню всего отряда, но Командир отдал приказ проводить бродяжку в шатер и дать корку хлеба, добавив после, чтобы та тут же проваливала. Женщина рассыпалась в благодарности и поспешила за отправленным с нею солдатом. В пути она осматривалась — лагерь не был многочисленным, но Мисарии она пока не видела.

— Я слышала, вы охраняете наш город от драконов Рейниры Жестокой, — с нескрываемым восторгом захрипела она сопровождающему, уплетая черствую корку хлеба. Мужчина оказался падким на лесть и болтливым и, явно хвастаясь, поведал о взятии "шлюхи и компании ее прихвостней", а также очень кстати намекнул о драконовом яйце, что командир решил припрятать себе. Рейнира охала всю дорогу, руки прикладывала к груди и задыхалась от страха и восхищения перед смелость солдата. — А кто такая — эта шлюха? В народе говорят, что все, кто на стороне Черных, — колдуны да ведьмы, неужто и эта черная баба такая?

Солдат рассмеялся и, указав на небольшое строение по левую руку, грязно выругался, сказав, что даже если та и ведьма, то будет у него такой первой. Рейнира не показала вида, как полоснули ее слова о планах мужчины, но все же Мисария была жива — и находилась совсем близко.

— Ты, наверное, после Командира у нее будешь, — ехидно усмехнувшись сказала Рейнира, чем вызвала негодование у мужчины. — Хотя, если честно, я предпочла бы тебя... — с этими словами она легко коснулась руки солдата и подмигнула, указывая на то строение, где по его словам находилась пленница. Тем временем, дождь стал сильнее, и на лагерь неумолимо надвигалась гроза. — Пойдем, никто не увидит. Я отблагодарю тебя за доброту как следует.

Мужчина колебался. Дождь становился по-настоящему грозным, и все вокруг попрятались в шатры. Рейнира, обогнув солдата, встала перед ним и оголила грудь, чем окончательно убедила его воспользоваться ситуацией. Они ввалились в крохотную хижину, и Рейнира сразу увидела сидящую связанной Мисарию, которую охранял какой-то жирдяй.

— Отправь его отсюда, — шепнула своему спутнику женщина, и тот, потеряв рассудок от желания, скомандовал жирдяю отправиться охранять шатер с едой, пояснив, что останется тут сам. Рейнира, едва завидев, как второй вышел, начала неспешно стягивать с себя тряпье, извиваясь в импровизированном танце, а затем бросилась к мужчине, обещая ему сладкие поцелуи и объятья, но вместо этого выставила вперед припрятанный кинжал и вонзила тому его в шею.

Кровь хлынула на руку. Металлический ее привкус осел на кончике языка, но Королева не дернулась и не упала без чувств. Хладнокровно и равнодушно она оттолкнула убитого в сторону. Действовать нужно было быстро.

  — Я очень рада, что ты жива, Мисария, — сказала она, бросившись с кинжалов избавлять пленницу от пут.