Сладко-терпкий запах человеческого отчаяния вызывает в нем желание вмешаться. Сукуне нравится этот нежный, едва уловимый, и такой притягательный аромат. Он буквально будит демона от приятной неги полусна, в которой где-то фоном его сосуд находится на грани смерти. Сукуне почти все равно, помрет ли мальчишка, ведь в последний момент он успеет перехватить ситуацию и поставить ее так, чтобы остаться в выигрыше, но этот запах буквально вырывает его в сознание, учитывая что основной "персонаж" находится вне досягаемости. Пахнет смертью и смирением. Сукуна удивлен, потому что знает, от кого исходит этот едкий шлейф сладкого разложения. В любой другой момент он был бы рад почувствовать все это, даже если не сам стал тому причиной. Но рядом с сосудом последние несколько часов находился только один человек, и чувствовать его слабость рядом разочаровывающе. И слегка противно.

Даже зная, что смог бы помочь в такой ужасной ситуации, некоторое время он ждет, чтобы узнать, чем все закончится. Выдерживает этот раздражающий запах, дожидается критической точки — проклятие буквально в десяти сантиметрах от щенка, который нависает над сосудом с отчаянием заботливой матери, которая вот-вот потеряет самое важное, что есть у нее в жизни. Ску-у-учно.

Когда Сукуна готовится поменяться с сосудом местами, ему приходится приложить усилия, чтобы сдержать мгновенную регенерацию: голова сосуда отчаянно расскалывается, взгляд плывет, а кости явно переломаны минимум в десяти местах. Существо постаралось на славу, парень и правда на волосок от смерти. Даже не удивительно, что дитя клана Зенин так переживает. В прочем, Королю демонов все эти отвратительные травмы не сильно мешают. В отличие от щенка, его такие мелочи не волнуют. А этот снова и снова лезет на рожон, будучи таким слабаком. В чем смысл этого самопожертвования? А каковы его границы? Сукуна берет контроль. Он знает, одно его движение, едва заметное шевеление пальцами превратит охотника, жадного до добычи, в испуганное создание.

Запах отчаяния становится все ярче с каждой долей секунды, вызывая у короля проклятий неоднозначную смесь тошноты, эйфории и сладкой дрожи предвкушения. Парень с тенями настолько боится проклятия, что уже почти касается его оголенной кожи, или до него наконец дошло, что бояться настала пора того, кого он так яростно защищает? А может, парнишка боится неминуемой смерти? Не настолько он все-таки предан делу магов? Что ж, это мы скоро узнаем.

Взяв контроль над сосудом, он дает небольшому количеству силы свободно течь по комнате — достаточно, чтобы проклятие за спиной мальчишки прекратило всякое движение и сменило тон на октаву. Оно пятится назад, едва почуяв мощную ауру, но не сбегает. Сукуна абсолютно точно не хочет, чтобы оно заныкалось в дальний угол из-за паники, а потому идеально контролирует уровень ужаса у беспомощной желеобразной твари. Все-таки проклятие довольно слабое, кто знает, что произойдет, если запугать его чуточку сильнее.  Однако, несмотря на страх, оно еще надеется вернуться к трапезе. Мерзкий, жалобный писк матери-ребенка продолжает раздаваться внутри тяжелых стен подвала, отталкиваясь от них раздражающим эхом. На щеку приземляется густая и липкая капля крови. Рядом с ней образовывается язык, который слизывает угощение с явным удовольствием и тут же пропадает. Вкус приятный, и Сукуна берет себе несколько секунд, чтобы сполна им насладиться, и только после этого лениво открывает глаза. Глаза у пацана закрыты, будто он и правда приготовился умереть здесь, спасая лучшего друга. Того самого друга, что при иных обстоятельствах смог бы разрушить пару городов, просто прогуливаясь рядом.

— Развлекаешься? — губы растягиваются в тонкой усмешке. — Не торопись, он все равно уже не жилец. Я понимаю, тебе нужно время подумать.

Время тянется, и Сукуна дает ему длиться, позволяя магу осознать, в какой ситуации он оказался. Проклятие громко визжит и пытается сдвинуться с места, что заставляет Сукуну поморщиться. Он чуть приподнимается в локтях и кидает взгляд за спину мага на то, что должно хотя бы чуть-чуть напоминать человеческое существо. Ему явно не по себе, оно словно наткнулось на невидимую стену и совершенно не понимает, что происходит. Абсолютная пустота во взгляде в очередной раз убеждает короля проклятий в том, что на него нет смысла тратить силы. И как эти двое умудрились ему проиграть? Он переводит взгляд на юнца. Сукуна правда неприятно удивлен этим, ведь его будущий сосуд выглядит совершенно беспомощным. Неужели он ошибся, когда обратил внимание на угрюмого мальчишку? Этого не может быть. Он никогда не ошибается. Ошибаться, проигрывать, бояться — удел слабых. И все же Сукуна видит, что обоим — и сосуду, и тому, кто скоро его заменит, — нужна помощь. И конечно же у Сукуны и в мыслях нет помогать им просто так.

— Знаешь, — его прерывает очередное завывание на высокой ноте, но Сукуна даже не удостаивает существо еще одним взглядом, лишь выпускает чуть больше силы, и звук резко замолкает, — ты меня разочаровываешь. Такой потенциал... — он облизывает губы. Хрипло смеется, словно собирается сказать что-то невероятно уморительное. — И такая бесславная смерть.

Он отпускает поводок. Проклятие срывается с места, почувствовав свободу. Маленькие пухлые ручки, которые якобы должны напоминать кому-то о чуде родительства (мерзость) стискивают шею мальчишки в крепких убийственных объятиях, и Сукуна позволяет этому происходить некоторое время, а потом вскидывает руку. Это первый жест, который он действительно делает в направлении проклятия. Его волной сносит в сторону стены. Сукуна ставит легкий барьер. Несколько сильных ударов его сломают, и он хочет, чтобы мальчишка это видел. Но проклятие, нависающее над ними, не располагает к непринужденной беседе. Впрочем, запертое в углу тоже.

Сукуна склоняет голову, наблюдая за реакцией невольного подопытного, и снова посмеивается.

Ну, понеслось...

Сугуру с притворным страданием закатил глаза, внимая этой симфонии самовлюбленности. Ни искры скромности, ни тени деликатности. Все тот же непомерный эгоизм, возвышающийся над миром, словно гора Фудзи над рисовым полем. Впрочем, чего еще ожидать от Его Сиятельства? Сатору, само совершенство и безупречность, снизошел до бренных, дабы озарить их своим присутствием. Какая невиданная честь! Гето едва сдержал порыв выбить из его холеных рук эту злосчастную банку, из которой этот гений, между своими пафосными тирадами, так демонстративно и отвратительно прихлебывал. Но нет, Сугуру не позволит себе такой низости. Пусть наслаждается своим напитком, а он продолжит страдать – исключительно ради всеобщего блага, естественно.

— А мне, Годжо, — ответил Гето, его голос был ровным, но с той самой интонацией, которая всегда заставляла беловолосого кривить нос, — просто интересно. Стоишь тут и размышляешь о неудачниках и своем неоценимом примере. Только вот твой гений так ярок, что, боюсь, все вокруг просто лопаются от зависти. Или, может, слепнут от твоего сияния, и потому с тобой и общаться-то никто не решается – боятся не выдержать такого интеллектуального воздействия. А Секо? Слишком уж человеколюбива, этого у неё не отнять.

То, что его подруга снисходила до болтовни с такой личностью, как Сатору, само по себе было загадкой. Но ему ли судить её выбор? Конечно, желание облагородить эту сияющую особу парой-тройкой тумаков за то, что тот иногда маячит рядом с ней, мелькало бы в его благородной душе, будь там хоть намек на романтику по отношению к девушке. Но Сугуру и романтика – это как гравитация и левитация, понятия из параллельных вселенных. Так что оставалось лишь смиренно пожимать плечами, признавая непостижимость женской логики, которая, как известно, является таковой даже для самих женщин.

И вообще, чего он от него ожидал? Драматичной исповеди о невыносимом существовании в этом ужасном клане? Да ладно? Как будто Годжо готов вывернуть душу наизнанку, чтобы потешить чьё-то любопытство. Хотя, Сугуру был бы неискренен, отрицая, что совершенно не понимает Сатору. Его собственная жизнь до колледжа тоже сахаром не казалась. Родители души в нём не чаяли, тут не поспоришь, но с самого детства он прочувствовал, как паршиво ощущать себя не таким, как все. Мальчик, видящий проклятия и имеющий дар их поглощать. Не тот, кого звали во двор играть с соседскими ребятами и не тот, с кем делились сокровенным и вместе строили песочные крепости. Но разве мог он винить их за то, что они, вполне закономерно, опасались того, чего не понимали?

В теории, они с этим белобрысым чёртом даже могли бы найти общий язык, если бы не…

Штаны ему, значит, мои не нравятся...

В теории, да. В той самой радужной теории, где Годжо не считает себя пупом земли, а Сугуру не тоскует по времени, когда мог спокойно наслаждаться тишиной без аккомпанемента из едких комментариев о его якобы странном вкусе. Ах, да, и где штаны имеют хоть какое-то значение, кроме как повод для очередного выпада. Какая трогательная картина братства по несчастью могла бы развернуться, если бы не это досадное недоразумение в виде эстетических предпочтений. Конечно, дело, безусловно, только в штанах.  Какие там мировоззренческие разногласия, когда перед нами разворачивается трагедия моды в отдельно взятом экземпляре.

— И неужели боишься, что в юкате я  буду привлекательнее тебя? Что так прицепился к моей одежде? — теперь уже и Сугуру буравил взглядом своего собеседника, на его губах впервые появилось некое подобие ухмылки.  Гето, конечно, можно было задеть за многое, но только не за внешность. Он-то прекрасно осознавал, что природа не обделила его красотой, одарив, можно сказать, щедрой рукой. А если впечатлительные девицы и предпочитали обходить его стороной широкой дугой, то исключительно из-за его, несомненно, чарующей замкнутости и, безусловно, притягательного мрачного вида. Так что промах, Годжо, промах. Стреляешь ты сегодня, прямо скажем, отвратительно.

К счастью для обоих, их едва начавшееся представление в жанре «кто кого перепаясничает» было прервано подъехавшей машиной, которую ассистент всё-таки соизволил подать к назначенному часу. Сугуру поднялся,  сделал несколько шагов  и дёрнул ручку задней двери, буквально заваливаясь на сиденье и всем своим видом демонстрируя, что продолжать развлекать Годжо болтовнёй все эти бесконечные несколько часов предстоящей поездки до Канадзавы он не намерен, и лучше бы Сатору уселся рядом с водителем.

После того, как слюнтяй произносит слова «госпожа графиня», Джон почти больше ничего не слышит. Вся эта бредовая сцена, этот проклятый утренний визит обнажил столько противоречий, столько слабостей, которые так не хотелось признавать, что теперь они мёртвыми птицами падали куда-то вниз. На дно безумно тёмной, холодной бездны. А ведь он почти поверил, что выбрался оттуда...

Джон замирает. Бледное юношеское лицо разом меняется, выдавая его с потрохами. Расширенные от удивления глаза и чёрные брови чуть ползут вверх, вырисовывая ошеломление, заставившее сына Миледи де Винтер застыть как соляной столб.

Ему кажется, что стало тяжело дышать. В груди сделалось так невыносимо больно, что просто не получается вобрать в себя воздух. Будто стоящий напротив него мальчишка не просто произносил слова, но с каждым из них втыкал в грудь по ножу. На какой-то миг Джон попробовал сосредоточиться на нём. Вслушаться в его глупые речи, в этот писклявый идиотский голос. И тут же почувствовал, что от раздражения, от злости, а ещё от чудовищной силы волнения его трясёт и колотит изнутри. Стоило лишь услышать чужой говор, как внутри его головы кто-то упрямо не захотел в это верить, требуя закрыть уши, схватить недомерка за руку и выдворить вон. Ему бы сосредоточиться, ему бы только несколько секунд, чтобы понять - но в ушах гудят собственные мысли, роятся стаей обезумевших пчёл, готовых вот-вот размозжиться о стены.

- Замолчите, - слетает негромкое, почти просьба, срывающееся дрожью на последнем слоге. Но в следующий миг ледяные глаза вспыхивают кострами и Джон, с титаническим усилием вырываясь из своего оцепенения, сжимает кулаки, делая шаг вперёд, и кричит: - Замолчите и убирайтесь! Немедленно!

Реакции, ответа или продолжения этого чудовищного спектакля Джон не дожидается. Осуществляя свои намерения, он грубо хватает воспитанника графа де Ла Фер за предплечье и тащит к дверям. В свои пятнадцать у него стальная хватка, даром, что худощавый. Эти руки уже умели держать рапиру, пробовали и сабли. На этих руках уже была чужая кровь.

Джон вытаскивает малолетнего Рауля в коридор, почти отпихивая его от себя, и захлопывает дверь. Длинные красивые пальцы сами нашаривают замок, проворачивая то ли задвижку, то ли ключ - он не отдаёт себе в этом отчёта. И теперь, когда он остался один, роковая фраза, усилившись звучностью, ясностью, чёткостью и омерзительностью детского голоса, повторялась в мыслях раз за разом, врезаясь в голову с болью.

Белая древесина, резное дерево, позолоченные петли и замочная скважина. Размывает, плывёт, теряя контуры. Сердце бьётся в груди так сильно, что кажется, будто кто-то колотит в дверь. Хотя, может невоспитанный недомерок действительно решил, что имеет на это право, раз воспитывается в этом доме...
Воспитывался...

Чужие голосов, захватившие сознание. Море и волны, бьющиеся о борт Штандарта, прорывающегося сквозь грозу в Дувр.

«Жанно... дела, которые ждут меня сейчас… не для тебя»

Она сама, Миледи де Винтер, его мать - она привезла его сюда, в этот дом, сказав ему об этом ещё тогда, в день их встречи.
Потом то, что теперь она - графиня де Ла Фер.
А ещё она сказала, что были причины, почему она не вернулась за ним десять лет назад. Почему не вернулась сразу, почему не увезла...
Он верил и принял всем сердцем, что она не могла. Он знал, что она не могла. Как бы безумно больно теперь не звучала эта невозможность. Хлёстко вспарывала рану, по которой только-только начали приживаться швы.

Нет, он должен верить! Он верит и не усомнится!
Его мать не могла вернуться. Она бы обязательно пришла, если бы была на то её воля, сила - об этом говорили её глаза, звучали слова, сообщая многим больше, чем она говорила. Об этом ласкали её руки, вплетающиеся в его светлые волосы.
Кто-то или что-то помешали ей. Кто-то и что-то разлучили их.

«Клянусь тебе, он заплатит за каждый день, который украл у нас...»

Мысли спутались, завязались узлом, одна с другой. Джон отпрянул от дверей, зажмуриваясь, продолжая до дрожи сжимать руки.
Он знал, кто его враг.
Он знал, что всегда будет верен своей матери.
Теперь у него наконец-то было его «сегодня» и было завтра, которого он терпеливо дождётся и исполнит свою клятву - когда будет готов, когда будет достаточно силён. Когда твари не поможет его венценосный хозяин, а тому - его тварь.
Но кем в череде искажённых масок был теперь Оливье де Ла Фер?..

«Там живет… граф де Ла Фер. Он обеспечит тебе безопасность...»

Ему бы успокоиться и понять, что глупый мальчишка решил, если у Миледи есть старший сын, то её нынешний муж - его отец. Пусть мерзавец строит из себя разумность, можно было бы обойтись этой мыслью - но нет. Мальчишечий голос попискивал о том, что раз один отец мёртв, то теперь был ещё один. И перестать слышать этот писк Джон уже не мог.

Мысль, показавшаяся единственно правильной, единственно верной, от которой на миг мелькнуло в душе спокойствие, заполнила собой всё его существо, указав единственное существовавшее теперь направление.
Три широких шага, и Джон снова оказывается у своих дверей, резкими движениями почти срывает замки, распахивая высокие створки, и пулей вылетает наружу. Он не видит рядом никого и ничего вокруг и почти бежит в направлении комнат, которые, как он знал, принадлежали Миледи де Винтер.
Графини де Ла Фер.