Все начинает идти немного не так еще с самого начала.
Небо кажется ему странно стянутым, двухмерным, как будто вдруг превратилось в тонкую пленку, накрывшую город, а не накрывает его массивным живым куполом испокон веков. Он списывает это на обещанный циклон, атмосферное давление - успокаивает древние инстинкты привычными человеческими мелочами (доктор Саммерз говорит, что это один из основных механизмов адаптации долгоживущих Старших - иначе можно просто сойти с ума), но тревожное неясное чувство не отпускает, оставаясь неизменным спутником, как чешущийся на важном совещании нос, отвлечься на который было бы невежливо, а спокойно терпеть не очень получается.
Марсель решает снизиться в надежде на то, что если облака окажутся сверху, вернется ощущение наполненности и высоты, какое бывает,  когда смотришь снизу ввысь, не убивая магию железными летающими машинами. Золотистая стрела пролетевшего в вышине самолета кажется ему более блеклой, чем обычно - но это уже, кажется, явный обман зрения. 
Сильф пытается поймать порыв ветра и пронестись на нем - обычно он не нуждается в этих фокусах, но сейчас хочется максимально облегчить себе жизнь. Поначалу ему даже кажется, что трюк удался, и все стало как обычно - направленная волна воздуха возвращает объем, но уже через пару минут эйфория проходит, и все снова становится странным: пресным, плоским, неубедительным.
Что за ерунда?

Марсель увеличивает скорость, одновременно вдыхая разреженный небесный воздух и выдыхая тот, что питает его изнутри, кидает истинную форму в пике, "ласточкой" заходя на изгиб воздушного потока, но вместо того, чтобы "оседлать" невидимого коня, неожиданно соскальзывает, теряя сопряжение со стихией, скатывается с неба, как будто кто-то незримый просто стряхнул его вниз, точно неразумную мушку, и уже через мгновение обнаруживает себя стремительно летящим.
Вниз.
Вниз...
В
н
и
з

Панический импульс - он вцепляется в родную стихию каждым своим атомом, все составные своей сущности точно превращая в крючки, взывает к ней с отчаянием выпавшего из гнезда птенца, умоляет помочь, но не чувствует явственного отклика - падение немного замедляется, но не прекращается, небо истончается и теряет вес, выпуская его из своих обычно нежных объятий прямо на булыжную мостовую.
Он видит - где-то на периферии, не зрением, но чувством - как приближается земля, шершавый холодный камень, как несется на него беспощадная твердь, что-то происходит с молекулярными связями - он перестает чувствовать в себе ветер и живительную легкость, тело приобретает тяжесть, тело падает вниз, откуда-то появляется гравитация.

Его выкинуло из истинной формы - понимает он где-то в пяти метрах от поверхности. То, что сейчас падает с высоты - его человеческое несовершенное тело, то, которое можно порезать и сломать, то, у которого внутри алый сок,  который разбрызгивается, если поддеть тонкую  кожуру, то,  которое способно разбиться, если упадет.
Он никогда так не падал - никогда не падал по-настоящему, если быть точным. Они шутили, играли с Оскаром, взлетая высоко-высоко ввысь: Марсель на спине дракона, затем лихой прыжок вниз и обращение лишь у самой земли, если до того момента не успеют подхватить сильные лапы небесного.
Сейчас,  кажется, никто не подхватит - Кюдль далеко и при всем желании не успеет, не прилетит,  не поймает у самой земли...
Значит - падать?

Падать...
Марсель не выдерживает - он закрывает глаза. Ему не хочется видеть отчаянно удаляющееся от него небо, это слишком больно. Ему невыносимо наблюдать, как он теряет то, что, казалось, имел априори - саму свою суть, свою природу, целый мир, частью которого он всегда был,  а теперь...
"Я сейчас упаду".

Он готов - настолько, насколько можно быть готовым к чему-то непередаваемо страшному - и почти ждет момента ужасной боли,  темноты, обрывания всех связей с реальностью. Но буквально за секунду до того, как негостеприимная нынче земля должна была встретить потерявшего способность летать сильфа он слышит чей-то громкий возглас, а затем - чувствует неожиданное сопротивление стремительному падению.
Больно - но не об камень: он врезается во что-то мягкое, слышит протяжный стон, ощущает на себе вес чужих рук. Прямо над ухом - теплый ветерок чужого дыхания - кажется, причина его внезапно нефатальной остановки завалилась наземь, увлекая его за  собой, и сейчас они лежат, раскинувшись под молчаливо нависающим над городом небом.
Плоским, отчужденным небом. Небом мира людей - не сильфа.

Марсель испускает протяжный тихий вздох и решается разомкнуть веки. Слезы, вспыхнувшие от лицезрения оставившей его стихии, так и не вытекли и застыли на глазах тонкой слюдяной пленкой.
Небо...
- Я упал... - шепчет он непослушными губами, чувствуя, как звуки просыпаются чрез них, когда он пытается собрать слова. - Я...я...уп-пал...

Подпись автора

Мужчина тянется к нему, и прикосновение - всплеск киновари - оказывается реальным - успокаивающе реальным в контексте его стремительно разрушающегося мира.
Доктор Саммерз много и подробно говорила с ним о приеме "заземления", пока не поняла, что он не способен привязать это упражнение к подобному слову - тогда они заменили его на "овоздухотворение", и дело пошло на лад. Ему нужно было сосредоточиться на текущем моменте - и пока все в общем продолжает расплываться, суметь выцепить то, за что он может удержаться здесь и сейчас. Касание его спасителя. Его голос - мягкий и бархатистый. Киноварь.
- Спасибо,  - с облегчением выдыхает Марсель и пытается неловко улыбнуться чуть подрагивающими губами. Влага на его щеках подсыхает, и он все еще не смеет поднять взгляд, чтобы посмотреть на предавшее его небо, так что продолжает - вероятно, беззастенчиво - рассматривать мужчину, который так отзывчиво взялся ему помогать.
Нужно будет непременно рассказать об этом опыте доктору Саммерз - как-никак, а прогресс в его социализации.

- Не нужно отгонять собак, - на всякий случай уточнил Марс, отчего-то посчитав, что для человека это имеет значение. - Они не причинят нам вреда.
К тому же, они как-никак в центре города, пусть и в одном из проходных переулков. Вряд ли тут можно наткнуться на свору бездомных дворняг...а вот на прохожих, решивших, подобно его спасителю, вероятно, срезать путь, - вполне: поодаль слышится шум, и вскоре на горизонте появляются две спешащие фигуры. Бодро идущие мужчины косятся на них, сидящих на земле, с явным неодобрением, но ничего не спрашивают, лишь ускоряют шаг и оперативно ретируются прочь. Марсель в нерешительности смотрит на своего невольного соседа по восседанию на тротуаре, прикидывая про себя, что подобное положение посреди бела дня - явно не самое типичное для структурированного общества. У этого парня наверняка были совершенно иные планы.
Но он сейчас абсолютно не готов остаться один на один - ни с самим собой, полным мрачных мыслей, ни с муляжным небом, висящим над головой, как бутафорская заставка.
Только не теперь.

- Давайте...выпьем кофе, - с усилием добирается до следующей осознанной мысли он и на сей раз поднимается уже успешно, слегка качнувшись, но устояв на ногах. Его до сих пор слегка потряхивает, но из физических ощущений это все последствия - куда в большем смятении пребывает его душа. Он думает, что это и правда может быть хорошая идея - перебраться в какое-нибудь уютное место с приглушенными пастельными красками, где над головой - четко очерченный потолок, который и должен там быть, и где куда меньше того, что может напоминать о случившемся.
Он держится за локоть незнакомца, когда идет - словно в одном из своих упражнений с Оскаром или Гарольдом, хотя прежде он был уверен, что никому постороннему не сможет так довериться. Но сейчас он как будто подслеповат - и хватается за мужчину, как за поводыря, отодвигая на задний план все обстоятельства, что говорили против такого близкого контакта с кем-то не своего круга.
Сейчас он видит в нем не объект, не человека даже - только цвет, насыщенный, по Гёте*, пронизывающий глаз, ровно в той степени "назойливый и невыносимый", чтобы суметь перебить ощущение выцветшей пустоты,  охватившей его в момент падения.

Салфетки за столиком, за который они садятся, ярко-алые, и это кажется ему одновременно забавным совпадением и добрым знаком. Он указывает мужчине глазами - "смотрите, тот же спектр", но тот явно упускает это из виду, впрочем, это не так уж важно.
Они сидят друг напротив друга, так что Марселю удобно рассматривать, - на полке рядом с ним - карандашница, вероятно, для детей, и, выудив из нее наиболее заточенный экземпляр, сильф принимается хаотично наносить на салфетку штрихи, наметывая на скорую руку очертания своего визави. Тем более хорошо, что его импровизированный холст - алый, это позволяет работать в нужном спектре, но оттенок не тот, и по-хорошему ему нужно нарисовать своего спасителя по-настоящему - он в итоге отвлекается на эту мысль, прокручивает ее с разных сторон, пока не становится очевидно, что с приступом паники удалось справиться, и он понемногу возвращает себе способность мыслить ясно.

И - кажется, все это время он молчал, судорожно рисуя и не давая своему благодетелю никаких зацепок. Это должно быть неловко, и Марсель смущается, с усилием отложив карандаш в сторону и сцепив перед собой руки в замок, положив их на стол.
- Простите. Вы меня буквально спасли, а я даже не представился. Меня зовут Марсель. В смысле...в мире людей я известен как Марсель Флобер. Я художник и, боюсь, я слишком увлечен своим делом. Прошу, не принимайте это на свой счет. Мое восхищение вашим цветом в переводе на язык общения в социуме можно приравнять к уважению и вниманию.

* «...особенно нравится энергичным, здоровым, грубым людям. Ему радуются дикие народы и дети» (с) Гёте, "К теории цвета"

Подпись автора

Марсель честно признает, что упомянутые сериалы не видел и соответственно не может представить себе саундтреки,  - что-то в реакции константина неуловимо настораживает его, поэтому он уделяет этому моменту немного больше внимания, чем привык в обычном разговоре. Он, кажется, не сказал ничего крамольного и не перешел черту в своем любопытстве, так что, может быть,  дернувшееся лицо человека обусловлено какими-то личными подводными камнями? Флобер прокручивает в голове их диалог, как учила доктор Саммерз - прочитывая каждое слово, а не по диагонали, - сопоставляет их информационные сообщения и приходит к выводу, что они как будто находятся не в равновесии.
Константин знает, кто он такой, он видел его работы. Марсель впервые слышит его имя и не может припомнить ни одной ноты.
Это не та ситуация, с которой он может что-то поделать - она от него не зависит - но зато (спасибо, доктор Саммерз) он может как-то повлиять на состояние человека, с которым ведет разговор.

Марсель немного думает, подбирая слова, а затем осторожно произносит:
- Я непременно послушаю ваши произведения и, если вам будет интересно мое мнение, с радостью его выскажу, когда буду обладать информацией. Я люблю музыку, но современные реалии...затрудняют знакомство с ней. Всего слишком много, и оно находится в таком хаосе, что порой ты просто не решаешься что-то узнать, привыкнув к перегрузке продуктами массового потребления. Это тяжелое время как для творцов, так и для любителей искусства, так что я благодарю вас за прямую наводку.- мне давно пора пополнить свою музыкальную коллекцию. Я часто пишу под музыку, как думаете, у вас найдется аккомпанемент?

Это социальное действие кажется ему почти подвигом - вроде бы, он все сделал согласно советам Джулии: оценил, разобрал, проявил эмпатию, выстроил гармоничное предложение. Его снова слегка потряхивает, как после удачного похода в супермаркет, когда единовременно с усталостью чувствуешь гордость и удовлетворение собой.
Константин наверняка даже не представляет, какой большой шаг он сейчас сделал благодаря ему, - Марсель открыто улыбается своему визави, пытаясь визуально продемонстрировать благодарность, но,  кажется, музыкант весь пребывает во власти иного его комментария.
И все сразу снова становится непонятным.

- Как...зачем...рисовать? - потрясенно, медленно,  будто поднимая по слову с земли, выдыхает сильф, во все глаза глядя на Даменцкого. Этот нелепый вопрос ставит его в тупик настолько, что на несколько мгновений он начисто теряет ориентацию в пространстве, лишаясь всческой сопряженности с миром - и около минуты проходит в огорошенном молчании, во время которого Марсель способен только изумленно моргать, вглядываясь в отблески киновари и гадая, как вообще можно было додуматься до того, чтобы спросить о подобном.
Человек начинает дальше нести какой-то несусветный бред, от которого у Флобера слегка кружится голова, и он с силой вцепляется руками в край стола, удерживаясь на месте.
Раскраски?

- Я вижу ваш цвет, - говорит он наконец на одном дыхании,  голос сбивается в сиплый шепот. - Я...вижу, как вы источаете его вокруг себя. Когда я вижу что-то подобное - мне всегда  хочется это нарисовать. Это нужно рисовать, потому что... - он уже предчувствует извечные "трудности с переводом", поэтому набирает побольше воздуха в легкие: - Если цвет хочет быть увиденным, он должен появиться. Ваш хочет. Он...красивый, честный, яркий. Это...не то, что вы обязаны делать, потому что...это не считается обязанностью среди большинства, но... представьте, что к вам пришла мелодия, а вы отказываетесь ее записывать или играть! Она не простит вас. Точнее, простит, потому что она вас любит, но ей будет больно. С цветом...так же. Он любит вас. он ваш. Он хочет быть увиденным. В большей степени - самими вами.
Марсель бессильно прикрывает глаза рукой и вздыхает. Кажется, он опять выпал из намеченного русла.
Ничего у него не получается.

Подпись автора

Разговор, кажется, наконец-то выруливает на нужную колею, и он перестает чувствовать себя так, будто пробирается по минному полю, где каждый неверный шаг грозит обернуться катастрофой. Марсель облегченно вздыхает и с улыбкой вбивает свой номер в предложенный ему музыкантом телефон, хотя обычно подобное было ему не то чтобы свойственно - но именно с этим человеком он не испытывает неловкости, доверяя ему средство связи с собой, он думает даже, что совсем не против, чтобы Константин ему позвонил, и они бы продолжили беседу об искусстве - музыке и живописи, сравнивая свои восприятия и делясь наблюдениями, как во времена, когда подобные беседы были еще в ходу и занимали подчас целые страницы писем, которыми творца разного жанра обменивались друг с другом. Сейчас все похожее происходит в интернете, где так же, как в ужасающих его супермаркетах, полным-полно отвлекающей информации, мешающей сосредоточиться, от которой хочется зажмуриться и перестать видеть хотя бы на несколько секунд. Голос в трубке - бархатистый, низковатый тембр Константина - был бы в этом случае спасением, на нем можно сконцентрироваться и видеть глубину цвета, так что да, он определнно не против, чтобы поляк ему позвонил.

- Я буду ждать, - заверяет он, имея в виду сразу и обещанную музыку, и продолжение беседы, немного раздумывает над вопросом и сообщает Константину, что уже вполне пришел себя, разве что находится в некотором эмоциональном смятении, так что, вероятно, будет весьма любезно с его стороны, если он проводит Марселя, чтобы тому не пришлось коротать путь в одиночестве.

Посидев еще немного, они собираются, вызывают такси и вскоре подъезжают к дому художника, прячущемуся в уютном тенистом закоулке в конце улицы. Марс распахивает дверь и приглашает своего спасителя зайти, замечает, как тот неловко топчется на пороге, созерцая внутреннее убранство, и улыбается, легким жестом описывая гостиную.
- Вы правы, тут многовато света, если не закрывать жалюзи... - он трактует замешательство гостя именно так, потому что это нередкая реакция на обилие солнечных лучей в его доме. - Зато так удобнее рисовать...хотя обычно я делаю это на веранде на втором этаже, при естественном освещении.
Он подумывает предложить взглянуть, но замечает, как взгляд Константина остановился на фортепиано в углу, и решает, что негостеприимно будет не представить инструмент музыканту. Вероятно, сам он так же бы отреагировал на мольберт в чьем-то доме или баночку с кистями.

- Я не очень хорошо играю, но иногда это помогает размять пальцы для работы, - поясняет он мягко и жестом предлагает Даменцкому подойти ближе и обследовать пианино так, как того требует его музыкальный дар. - К слову, вы могли бы сыграть мне что-нибудь сейчас, раз все так удачно сложилось. Если это удобно, и если вы сочтете мой инструмент подходящим... Я могу взамен показать вам свои картины, и это будет наш...творческий обмен.
Подобная "сделка" кажется Марселю вполне удовлетворяющей всем социальным нормам, так что он невольно поздравляет себя с тем, что так мастерски обыграл ситуацию. Доктор Саммерз должна быть им довольна - он определенно делает успехи.

- Я могу предложить вам выпить или сварить кофе, - он вспоминает об еще одном распространенном приеме и немедленно использует его, стремясь разыграть как можно больше карт. В его маневр, правда, закрадывается небольшая смущающая деталь, на которую он тут же обращает внимание: - Мы только что из кафе, но, уверяю вас, этот кофе не будет излишеством. Я добавлю апельсиновую цедру, и он придаст вкус создаваемой нами творческой атмосфере...я так думаю, - добавляет сильф поспешно, подумав о том, что навязывание - не лучший прием социального взаимодействия.

Ему снова становится немного неловко, но предвкушение "творческого обмена" отвлекает его от этого чувства. Ему не терпится услышать музыку Константина, которая, по представлениям Марселя, должна подтвердить его цвет, но добавить новых оттенков, из которых можно уже будет собрать целое полотно, и это - определенно то, чем он хотел бы полюбоваться.

Мир - это одна большая выставка живописи. И каждый может найти на ней настоящий шедевр.
У картины с названием "Константин Даменцкий" он уже замедлил шаг.
Теперь осталось только рассмотреть ее повнимательней...

Подпись автора

осторожно, понеслось

"Понравилось"?
Вопрос кажется странным - каким-то нескладным и как будто вовсе не имеющим отношения к их разговору. Все равно что спрашивать кого-то, нравится ли ему быть самим собой, по душе ли каждый день просыпаться тем, кто он есть.
Константин буквально сыграл его по нотам - от и до, и пусть эта симфония - не совсем то, чем он является, потому что неизбежно помножена на "эффект наблюдателя", это все равно о нем, про него - все равно что смотреться в зеркало - там тоже будешь немного не полностью ты, а если заглядывать в зеркала в разных местах, то каждое будет отражать тебя немного иначе, но в общем и целом это все равно - твоя презентация, то, что ты показываешь миру или конкретному человеку.
Может ли это нравиться или не нравиться?
Разве может ветер оценить то, как воспринимают его люди, он просто есть, потому что так устроен мир, потому что это в его природе.
Почему музыкант вообще спрашивает об этом?

- Мне...безусловно очень приятно. И я бы сказал, что вы мне немного льстите, если бы цвета не были такими тонкими...Значит, вы правда так видите...слышите. Я...потрясен?
В этот момент ему наконец приходит в голову простое объяснение. Должно быть, Даменцкий спрашивал не о том, каким ему показался сам смысл симфонии, раскрытый в ней цвет, а о самом звучании, о композиции, так сказать, окантовке преподнесенного подарка - ровно как сам Марс мог бы спросить любую из своих моделей, по душе ли ей техника выполнения рисунка, нравится ли ей то, как он ее изобразил.
Вопрос был об искусстве, об умении создателя - а не о том, что Константин только что открыл ему.
Ветры великие, до чего же это просто!

Он смеется - легко, беспечно, радуясь, что разгадал эту загадку, рассеянным жестом загребает назад свои взлохмаченные волосы и открыто улыбается музыканту.
- Мне очень понравилось, - уже твердо, без вопросительных интонаций говорит он и легко берет человека за руку.- Спасибо вам.
А затем Константин произносит то, что разом затмевает все сказанное ранее - как центральный элемент картины выделяется на фоне, так и его неожиданный комплимент (откровение?) выступает рельефно перед всем, о чем они говорили до этого.
Марсель видит в его глазах блеск, который начисто лишает его способности трезво соображать и швыряет в плоскость вдохновенного пламени, охватывающего художника всякий раз, когда он внезапно видел что-то достойное запечатления. Это было подобно тому, чтобы резко оказаться в эпицентре шторма, не будучи сносимым им - со всех сторон тебя окружает буря, и ты не можешь сделать ни единого шага, только дышать полной грудью и позволять урагану кружить, сметая все вокруг.
Разразившийся посреди гостиной ураган сметает - попавшуюся под руку сильфу стопку журналов по искусству со столика, неловко задевает лампу, откидывает на пол подушки, аляпистой горкой водруженные на диван.
Он заваливает музыканта легко, почти тактично, приземляя точно на мягкую обивку и нежно обхватывая ладонями абрис его лица.
Поцелуй выходит обжигающе-горячим, но ему мало лишь только этой вспышки - и он углубляет слияние губ, изящно проскальзывает языком в чужой рот, будто смакуя слизистую, зачерпывает раз за разом сбившееся человеческое дыхание, пока не выталкивает, кажется, весь запас кислорода из легких Константина, и лишь тогда отстраняется, восторженно глядя на него, любуясь его растерянностью, смешанной с желанием, запоминая переливы цвета.
Киноварь на вкус как глоток пряного глинтвейна в морозный вечер, когда за окном бушует снежный буран, как рассыпающийся в руках бельгийский горький шоколад с перцем, как жженная карамель, слегка пригоревшая в пламени.
Целуя его, он целует огонь и бархат, горькую сладость и перечную свежесть.
Он целует музыку, ставшую цветом - или цвет, ставший музыкой.

- Я хотел предложить вам остаться, - наконец, произносит он, вспоминая про правила социального взаимодействия и желая как-то резюмировать свои действия.
Почему-то ему кажется, что доктор Саммерз не совсем это имела в виду, когда говорила с ним о необходимости перевода.

Подпись автора

- В этом суть искусства, - охотно включается Марсель, уловив что-то знакомое в словах Джулии. - Каждый поймет и прочувствует что-то свое. Задача художника - тронуть душу, а не диктовать определенные расшифровки образов. Это...наверное, как о, чем занимаетесь вы. Вы видите схожие элементы в историях разных пациентов, но ни на одного из них не переложите образ другого....Правильно? - он оборачивается на женщину, немного беспомощно, пытаясь удостовериться, что сам нащупывает параллели правильно.
В последнее время именно этот метод казался ему наиболее действенным. Наиболее - потому что с ним Марсель видел определенный результат.
Объяснять что-то Констинтину было легче, наводя мосты между живописью и музыкой, и порой он действительно был уверен в том, что пианист его понимает - причем именно так, как хотел бы сильф, без "трудностей перевода".
Он пока не уверен, что этот прием работает вне его общения с возлюбленным, но попробовать стоило.
Ему даже нравится это - пробовать разные способы. Как будто его отдаленность наконец перестала быть такой явной, и он постепенно приближается к миру, который раньше мог только рисовать, держась на необходимом расстоянии.
- У вас в офисе странные картины, - замечает он, без осуждения и какой-либо оценки в голосе вообще. Просто это то, на что он всегда обращает внимание в помещении. - Очень...условные абстракции. Они в прямом смысле ничего не значат, просто...формы. Так нужно?
Марсель что-то смутно слышал о стандартных офисных постерах - тех, что подбирались к интерьеру как вазы - и знает, что в такие экземпляры никто не вкладывает значение картины, но Джулия кажется ему той, кто при желании могла бы добавить чуть больше смысла. Впрочем, думает он, возможно для кабинета психолога это разумно - что-то максимально отвлеченное. Чтобы никто ненароком не зацепился слишком сильно.
Он переводит взгляд на картину, возле которой все это время стоял, - так, будто видит ее впервые. Спустя пару мгновений до него доходит этот нонсенс, и он обезоруживающе улыбается.
- О...я не заметил. Просто...это полотно позволяет...не воспринимать его, когда на него глядишь, - еще в начале этой фразы он чувствует, что вот тут-то и начнутся "трудности перевода" и напрягается сам, бе подсказки. - Мм...Смотрите, - он указывает Джулии на холст, - тут запечатлено движение. Но само обрамление таково, что это движение кажется статичным. Эта картина ловит момент некого абсолюта, когда можно и бежать со всех ног и стоять на месте. Это позволяет не концентрироваться и просто...парить восприятием.
Он неловко трет переносицу, проверяя, не найдется ли более удачного изложения, но в голову ничего не приходит.
- Мне не хотелось чем-то загружать свой мозг перед сеансом. Поэтому я выбрал эту картину. Если смотреть на нее как на цельный образ - можно вообще ни о чем не думать. Но как только вы задумаетесь, что это за ткань, к примеру, или отметите, что на холсте именно женщина, а не мужчина - эта свобода пропадет.
Марсель поворачивается к Джулии, чуть дернув уголком губ:
- Вы понимаете?

Подпись автора

- Я думаю, что... - он жестом показывает, что "ловит" себя в этот момент и начинает формулировать более "правильно" (разумеется, от понятий "правильно" и "неправильно" они отказались еще на первом сеансе, но иногда Марселю сложно подобрать более подходящий синоним; сейчас он имеет в виду, что переделывает свою речь в менее "цветовой" формат) - ...Это может помочь мне более эффективно их осмыслить. Для себя. Я понимаю, что это, вроде как, выйдет обратный перевод, но, может быть, удастся выцепить что-то стоящее. Как вы думаете?
В плане психологических "шагов" он предпочитает перестраховываться - в тех случаях, когда замечает их. Его первые эксперименты по "социальному внедрению" были весьма утомительны для сильфа (чего стоит решительный поход в супермаркет), и они с Джулией договорились, что он будет - на всякий случай - переспрашивать, прежде чем принимать решения. Этот контроль устраивает Марселя, он дает ему ощущение "подушки безопасности", коего не было у него, наверное, с тех самых пор, как он оставил Обитель и оборвал всяческое общение со своей семьей.
Он просто не привык из-за чего бы то ни было беспокоиться - но это совсем другое.

- Кажется, в начале сентября...окончательно. "Окончательно" - это полная перевозка вещей и Барсика. Я не заметил особых изменений... Мы давно оставались вместе подолгу, а коты, получается...довольно независимы. Не так, как я представлял домашних животных. Он нуждается в еде и воде. иногда требует внимания и участия, но в остальном обеспечивает себя сам. Я не вижу какие-то трудностей. Константин, - по лицу сильфа невольно скользит теплая улыбка, - прекрасно со мной уживается. Мы оба творцы и существуем каждый в своей стезе, когда это необходимо. Я рисую наверху, он в гостиной музицирует за роялем... Иногда мы показываем что-то друг другу, и в большинстве случаев это переходит в секс. Мне кажется...мы оба возбуждаемся, видя, как соприкасаются наши грани искусства. Иногда я рисую его мелодии. Или он пишет что-то из-за моих картин. Мы...полагаю, это можно назвать "гармонией", - он смотрит на Джулию немного беспомощным сизо-лазурным взглядом, как ребенок, нуждающийся в одобрении за незначительный успех.
- Мне не хочется заключать его в холст, как остальных. Потому что...он попросил меня.
Это, на самом деле, занятно. Все предыдущие отношения Марселя заканчивались вместе с полотнами, изображающими его любовников, - но сейчас возникало такое чувство, что лишь потому, что никто из них даже не попытался его удержать, принимая за аксиому его летящую преходящесть и не споря с воздушной природой.
Константин же попросил об отношениях - и это казалось не так уж сложно. Почти как с котами.
Больше было разговоров.

Он вежливо улыбается, получив от доктора невербальный отказ от присутствия Сары. На мгновение на его лице можно прочитать мимолетное замешательство, точно он вдруг вспомнил, что у него есть какая-то не подвергшаяся анализу проблема, связанная с его агентом, но Вэлиар тут же переключается на более осознанную тему и забывает об этом.
- Я...на самом деле не знаю. То есть...для меня всегда это будто в новинку. Не получается переносить опыт с одного полотна на...то есть, из университета в центр. И там все сложнее. Там не лекции об искусстве, не занятия по живописи... Тем детям не нужно править технику или учить держать кисть. Они рисуют - боль, страхи, сомнения, и те оживают или заражают других, а мне нужно научить их это контролировать и понимать. Но я сам только учусь в этом разбираться и...я говорю им об этом. Мне кажется...от взрослого ждут чего-то другого. Готовых ответов. У меня их нет. У меня нет рецепта или краски, которой можно просто все замазать. Понимаете?

Подпись автора

\\ экспериментальная форма, по договоренности с соигроком


ч ё р н ы й

Когда ты спускаешься, чтобы поиграть, я считаю шаги - вниз по ступенькам, пересечь гостиную, сесть за табурет. Это не имело бы значения - я не особенно привязываюсь к цифрам - если бы не было частью определенной композиции, которая пока улавливается слабо, едва вырисовываясь из блеклых полутонов. Я почему-то знаю, что это важно - сколько шагов тебе потребуется, чтобы дойти до рояля, потому что, как и в музыкальной партитуре, ты всегда останавливаешься в одних и тех же местах - возле картины на лестничном пролете (примерно полминуты), у подножия ступней (приблизительно столько же) и у самого инструмента, медля, прежде, чем на пробу коснуться клавиш. Со стороны это выглядит как мелодия с предопределенными паузами, но их быть не должно - нет никакой сложности в том, чтобы просто взять и спуститься, но тебе нужны эти перерывы, ты не можешь без них, и это закладывает основу композиции.

Я смотрю на тебя, перегнувшись через перила, так, словно вот-вот собираюсь окликнуть, но никогда не окликаю, - мне кажется, это что-то разрушит. Спугнет положение светотени, и тогда я упущу основу, не смогу ничего сложить.
Ты немного горбишься, и я ненароком думаю, что это одна из тех неприметных деталей, которые ты сам не замечаешь, но если сказать об этом, тут же встроишь в свою реальность, - и я ничего не говорю, потому что, опять же, важно сохранить детали.
Я рассматриваю тебя, пока ты сидишь, сутулясь, над черно-белыми клавишами, рассматривая их, точно это какой-то ритуал, предшествующий музыкальному упражнению, - подобно тому, как мы, художники, разглядываем пустой холст, прежде, чем приступить к картине, даже если весь план уже сформирован в голове. Есть в этом что-то первобытное, сакральное, сродни древней магии, что-то наподобие того, как, чтобы овладеть каким-то явлением, нужно было сперва назвать его истинное имя. Я знаю все истинные имена воздушных проявлений, я ношу их в себе, как обратные татуировки, и все равно мне нужна секундная пауза, чтобы выпустить одно из них наружу. С творчеством так же - нам всем нужна пауза. Мгновение над чистым листом, белым холстом или клавишами рояля.
Это - магия, о которой никто уже не помнит, потому что все привыкли.
Но сейчас у тебя - не совсем так, потому что тишина в этот момент густая,  спертая. Я рисую ее черной смоляной краской жирными маслянистыми разводами, и кажется, что если я поднесу к полотну зажженную спичку, все полыхнет.
Твоя тишина горит,
и это меня пугает.

В окружающем пространстве я не могу найти подсказок - ни в положении источника света, ни в палитре цветов - поэтому приходиться обращаться за ними к внешнему миру. У тебя какой-то проект с Кристианом, это как-то связано с детьми и творчеством, но на деле - гораздо глубже и серьезнее. Ты говоришь о нем с возбуждением, смешанным с тревогой, и я вижу, как сужаются твои зрачки, когда ты задумываешься о нем дольше, чем на минуту. То, как вы с Кристианом к этому пришли, окутано тьмой и страхом, и я не знаю, можно ли мне туда смотреть.
Бездны людей  опасная штука, с ними никогда не угадаешь уровень доступа.
Поэтому я просто рисую.

Слишком много черного.
Звук шагов - тишина - звук шагов - тишина - звук шагов - тишина - тишина - тишина - касание клавиш.
Сплошные черные мазки, между которыми, как ребра, белеют всполохи нетронутого холста.
Черно-белые клавиши рояля.
Фаланги моих пальцев, перепачканные краской.
Ты берешь меня за руки и целуешь их, не отирая, губами прихватываешь черные росчерки.
Твоя тишина встречает мою, и я слышу звуки прибоя.
Черное море разбивается о белесый берег.
Разбрызгивается на холст.
О чем ты думаешь?

Подпись автора

п е п е л ь н о-с е р ы й

Сгустившийся воздух в комнате дрожит и идет волнами, в такт твоему прерывистому дыханию и моему непониманию. Я отчетливо чувствую вспышку твоей боли, но не понимаю ее природы, и лишь спустя мгновения, по оброненным тобой словам, неожиданно узнаю, что это было уколом вины - и теперь я окончательно перестаю что-то понимать.
Я могу только обнимать тебя крепче, сильнее прижимать к себе и надеяться что в этом ты найдешь утешение, хотя мне и совершенно неясна причина твоего самобичевания.
- За что ты просишь прощения? - осторожно, раскачивая неуклюжие слова на весу, пробую разобраться я, толком не представляя, что именно мне спрашивать. - За...свои чувства? За мой рисунок?
И то, и другое кажется мне нонсенсом, поэтому я решаю, что я просто что-то упустил. Со мной это не редкость - внимательный к деталям полотна, я зачастую остаюсь предельно слеп к очевидным мелочам в реальном мире - они проносятся мимо меня, как всполохи света перед прикрытыми веками - я едва осознаю их и не различаю, а потом оказывается, что для тех, кто был рядом и оставался в зримом мире, пока я закрывал глаза, это имело значение.
Так было с Элеанор - и поэтому наш брак распался.
Я ничего не помню, кроме ее желтизны, и в этом тоже лежит часть проблемы.
Я имею в виду - я не хочу помнить о тебе только лишь оттенок красного. Ты - это больше, чем скопление разноцветных мазков.
И если я хочу завести <здоровые отношения> (это понятие доктора Саммерз, я с ним пока только разбираюсь), я должен стараться обращать внимание на большее, чем только грани искусства.
Ты - не мой холст, хотя иногда это кажется чертовски приятной мыслью.

- Я запутался, - признаю я, чтобы обозначить паузу и показать тебе, что мне нужна помощь. Ты должен понимать, когда я стопорюсь и не могу разобраться сам. - Я что-то упускаю?

Взгляд у тебя тяжелый, темный, как глубины вод, которые скрывают столетние печали. Я видел такие донья у великих рек, омывавших берега сменяющихся империй, и порой подмечал у других людей, переживших серьезные катастрофы. Я чувствую, что приблизился к твоим руинам и пепелищам, и весь обращаюсь в обостренное восприятие, напрягая все органы чувств, чтобы точно ничего не пропустить.
Я знаю, что стоять у чужих обрывов - это важно. Именно здесь может открыться столь многое, что может изменить всю палитру или, напротив, позволить увидеть настоящие оттенки. Я знаю, что киноварь не померкнет, но сейчас, возможно, я открою другие базовые цвета.
Я пытаюсь показать тебе взглядом - "я знаю, как это важно", но не уверен, что у меня получилось.

И вот ты начинаешь говорить, и ракурс, с которого мне было видно лишь темноту и проступающие в ней смутные образы, начинает смещаться. Неясные тени обретают очертания и имена, я вижу, как ты выводишь их словами на каменных стенах своей внутренней крепости, и эта наскальная живопись для меня - лучше, чем любой учебник.
Потому что её я понимаю.

- Музы, - повторяю я, испытывая неопределенную потребность самому закрепить это слово в беседе. - Да, я знаю о них. Мы встречались. Кажется, я был влюблен в одну из них... а потом они пытались меня убить.
Для меня это история о берлинской лазури, которая была истинным цветом девушки по имени Ливия. Для тебя - повесть о боли, о мужестве и личной травме. Они кажутся абсолютно разными, но если мы сведем их вместе - может, у нас получится понять друг друга лучше?
- Вы делаете правильное дело. Это то, что нужно было сделать. Активное действие может породить ответную реакцию, но это лучше, чем прятаться и молчать.

Черные разводы на холсте посветлели, переходя в серый. Истина, открытая тобой, медленно тлела между нами, оставляя горстки пепла.
Я знал, что он должен быть горек на вкус.

Подпись автора

а л и з а р и н о в ы й  к р а с н ы й

Я вижу, как разглаживаются невидимые морщины на твоем лице, как уходят тени, глубоко залегавшие под глазами, - словно кто-то выровнял тон, я смотрю, как лик твой наполняется светом, который я всегда, с первой встречи, видел в тебе, и который никак не мог достойно передать ни на одном полотне - ты наверняка этого не знаешь, но рисовать тебя чертовски сложно, моя киноварь, мне никак не удается поймать нужный ракурс, и в этом - мое проклятие и благословение.
Наверное, когда влюбляешься по-настоящему, перестаешь рисовать любовь. Истинным цветам не нужны дешевые воплощения, даже будь они трижды гениальны. И мне не стоит пытаться тебя запечатлеть - потому что, если это вдруг у меня получится, для нас это будет означать конец.
А я этого не хочу.

- Я не был один, - мягко успокаиваю я тебя, лишь очень интуитивно понимая природу твоих волнений. - Меня спасли Оскар и Гарольд. Так же, как тебя Кристиан. И тебе было хуже... я не терял живопись после этого. Я не чувствовал, будто предал ее, ничего такого. Тебе было во сто крат сложнее, и я даже представить не могу, каково это. Но, полагаю, что на твоем месте я бы не справился. А ты смог. Мой "обычный", "заурядный" человек, - я рисую кавычки только губами, но верю, что ты их ощутишь. - Ты невероятный, Константин. Твой цвет целиком и полностью захватил меня и не отпускает. Ты даже не представляешь, насколько ты уникальный. Глупый, - бережно я беру твое лицо в свои ладони, желая напитать тебя той уверенностью, которой дышал сам, улыбаюсь, невесомо поглаживая текстуру твоей щеки, - в очередной раз обмирая от того, что это правда существует.
Я так боялся заключить тебя в холст, что теперь, когда нет никаких рам и рамок, едва могу поверить в происходящее.
Но это действительно так - мы за пределами живописи, а ведь я всегда полагал ее всесильной, как и ты - музыку.
Иногда нам нужно побеждать собственных богов /я говорю это как бывший бог, хотя я уже, признаться, не помню половины из тех времен/.

- Мы делаем все правильно, - повторяю я твои слова и запечатываю поцелуем, чтобы не улетели. Мне важно оставить их здесь, с нами, чтобы ты продолжил насыщаться ими и отбросил сомнения.
Потому что я сам - не сомневаюсь.
Мне придает веры твой цвет - и как жаль, что ты его не видишь (!), но, может, однажды тебе удастся нащупать нужную мелодию, и тогда ты поймешь сам, насколько велика твоя сила.
А пока это буду делать я.

Я отрываюсь от тебя и кидаю взгляд на холст. Расплываюсь в улыбке - и взяв тебя за плечи, побуждаю тоже обернуться.
И там
там
там -

к и н о в а р ь

И все становится хорошо.

Подпись автора

Марсель хочет сказать, что у него внутри ветер, а не музыка, но внезапно понимает, что это, по сути, одно и то же - он продувается насквозь, и так рождается звук - через клеть ребер, перебирая их как звонкие своды музыкальных подвесок (это называется "ветерок", вспоминает он, ну точно же, так и есть, вот почему то, о чем говорил Константин, показалось ему таким знакомым, это - явления одного порядка, как и они сами; он и Константин - явления одного порядка), вырываясь наружу - солнечными брызгами со ската ресниц (глаза - это линзы - преломляющие свет, не только падающий на радужку, но и внутренний, изливающийся), выдыхаемый бархатом голоса, - оставляя незримые следы твоего дыхания на чужой коже (влага эта подобна мазкам мокрой кисти, которые на картине видны не будут, но зато придадут структуру).
У него внутри ветер - у Константина внутри музыка - но это явления одного порядка, значит, можно сказать, что Марсель носит в себе музыку, а Константин - ветер, это так просто, что хочется смеяться от облегчения, потому что - раскрывать самому себе глаза на правду, которая все это время была у тебя под носом, всегда снимает с души какой-то невидимый груз, и следующий шаг ты делаешь уже налегке.
Мы сейчас - два ветра или две мелодии? Этот танец - слияние или сопряжение?
Вот что его по-настоящему волнует.

- Я рисовал гениальность, - говорит Марсель, потому что все, что он знает, основано лишь на том, что ему приходилось рисовать; то, чего он не мог изобразить, оставалось непознанным. - Для нее всегда нужно смешивать краски...но не оттенки красок, в этом сложность. Нужно брать чистые цвета, основы, мм...архетипы цветов без примесей и смешивать их друг с другом, и тогда смесь безоттеночных догм дает оттенки...Которые ни с чем не сравнить. В этом вся трудность - ты постоянно рискуешь ошибиться. Но именно так появляются новые цветовые решения. По-настоящему новый цвет имеет значение только если художник, создавший его, готов за него умереть. В мире искусства нет малых цен и вместе с тем - любая цена ничтожна по сравнению с тем, чего мы можем достичь.
Он проходится ладонью по щеке Константина, точно оттягивая с его лица пелену, мешающую ему видеть все краски, заглядывает в его глаза так, будто только что - этим своим движением - аккуратно смахнул с него скальп, чтобы иметь возможность оценить действительную форму черепа.
Взгляд художника, изучающего модель - как лезвие, мягко счищающее кожицу со спелого фрукта, надрезающего его пополам, чтобы достать косточку; он препарирует, освежевывает и обгладывает - но делает это так нежно, словно промакивает пылающий жаром лоб прохладной тряпицей - заботливо, как мать, безжалостно - как палач.
- Я не хочу... - шепчет Вэлиар, и рот его кривится в гримасе болезненной усталости. - Не хочу тебя создавать...
Он отступает юркой тенью и медленно опускается в кресло, сгорбившись в нем, словно на него давит вся тяжесть мира, словно Атлант, уставший держать на своих плечах небесный свод.
Кожа начинает немного просвечивать, выпуская наружу бирюзовый отлив, он - в шаге от обращения, потому что продувается - или звучит - насквозь.

- Я...вовсе не гений. То, что я делаю, скорее уродливо... Но я не могу иначе. У меня нет другого способа познавать этот мир, у меня нет другого способа видеть. Я рисую не потому что я люблю рисовать, я рисую потому что я не могу не рисовать... И все, что я рисую... Только то, что я рисую - реально для меня. Закат над Тихим океаном существовал в беззвестности, пока я не нарисовал его и не сделал реальным для себя. Когда я делаю это...я беру чистые, девственные цвета, которых до меня никто не касался, и превращаю в оттенки, заставляя пополнять палитры, которые обогащаются, но после этого уже не являются абсолютно истинными... Смешение цветов искажает основу, хотя и расширяет ее. Каждый раз...смешивая краски, художник предает тот первозданный цвет, который он не создавал, который никто не создавал... - сильф всхлипывает и бессильно закрывает лицо руками. - Это необходимое условие развития, это эволюция, на каждом витке истории нужны новые формы цвета, но мы все дальше и дальше от того, что было в основе. Это потрясающе, но так больно... - он резко вскидывает голову на Константина с неожиданно застывшим, почти недвижимым лицом. - Я делаю это, чтобы выжить, потому что у меня нет другого способа. Но все, что я рисую...теряет первичные цвета, пусть даже на полтона, но... Это важно. Я рисую закат - и он становится моим закатом. Я рисую море - и оно становится моим морем. Я рисую человека... - воздух со свистом выходит из его легких, резко сдавливая ребра. - У меня нет ничего своего, Константин. Все, что я вижу - и слышу - и осязаю - и чувствую - это то, что я рисую. Я как будто...постоянно копирую мир, потому что могу существовать только в копии. Я только и делаю что занимаюсь плагиатом. Но...но я знаю, что все реально - мир реален - вы все реальны - и без меня. Вы не нуждаетесь во мне, но я нуждаюсь в вас. И...и...и если я продолжу тебя рисовать, я создам тебя для себя, я создам твою копию, но это все неправда, потому что ты можешь существовать вне полотна, а я нет!
Слезы, брызнувшие из его глаз, окрашены в синий - легкой примесью в призме прозрачности капель.
- Я не знаю, могу ли я любить тебя...или только рисую свою любовь.

Подпись автора

Марсель прикрывает глаза - невесомо, эфемерно опуская полупрозрачные веки на роговицу, продолжая наблюдать через тонкую пелену движения света и тени. В мире, существующем у него внутри, ничего более и нет - ни единого цвета, оттенка или полутона, это обитель слепого, в которой все зависит лишь от движения фотонов; вселенная до Большого Взрыва, вневременное и внепространственное существование.
Всякий раз, заканчивая очередную картину - море, небо, мужчины, женщину - он возвращался сюда, в свой бесцветный лимб, погружаясь в глубокое забытье до следующего пробуждения. Разбудить его мог только цвет, вырывающий на поверхность, вносящий краски, заставляющий видеть. Он жил этим цветом, дышал им и чувствовал, но каждое мгновение, потраченное на раскрытие волшебного тона неизбежно приближало и прощание с ним. Цвет был неисчерпаем - но Марсель да. Он говорил об этом честно и прямо - и уходил, когда картина была закончена, а цвет раскрыт до самой глубины. Закрывал глаза. Погружался в сон. Ждал новый цвет.
Но на самом деле... На самом деле никто из тех, кого он рисовал, и не пытался удержать его по-настоящему. Ему позволяли улететь, уснуть, ослепнуть. Принимая его правила игры, они даже не давали ему понять, что хотели бы, чтобы он остался. Продолжил изучать их цвет. Не закрывал глаз.
У него могло бы и не получится.
Но он даже не знал, что можно попытаться.

И поэтому сейчас он распахивает глаза что есть сил, впивается взглядом в Константина, любуется киноварью, лелеет ее, как дитя, тянется чуть дрожащими пальцами к шероховатой от щетины щеке, пробуя ее текстуру, подается ближе, обнимая склонившегося к нему человека, подхватывает и цепляется сам.
Что-то неясное внутри обрывается и отпускает, как будто он перестал слышать трубный зов, приглашающий в путь и может немного выдохнуть.
Картина завершена. Цвет раскрыт. Но он все еще остается здесь. С мужчиной, который рискнул сказать ему "я хочу, чтобы ты был рядом".

- Да, - говорит он тогда просто, как будто Константин разгадал старинную загадку и освободил его - и теперь все может быть так легко. Сильф улыбается этому ощущению легкости, совершенно отличной от той, что всегда позволяла ему безболезненно улетать, унося с собой лишь слабые отголоски. Со временем они превратились в шум волн, накатывающих на берег, и продолжись оно так и дальше, могли бы вообще стать оглушающими.
Но сейчас внутри него благословенная тишина, а снаружи - всполохи киновари, и, кажется, это все, что нужно.
Здесь, сейчас - везде, всегда.
- Я хочу быть твоим возлюбленным, - осторожно, точно впервые пробуя говорить на другом языке, произносит Вэлиар и на мгновение моргает, пытаясь справиться с ослепительной искренностью этих слов. Под веками вместо привычной слепой зоны - алые вспышки салюта, чешуя красных китайских драконов, ликующее зарево жизни.
Так выглядит любовь, которую нельзя рисовать, потому что этот холст всегда нужно беречь глубоко внутри.
Там, где у его мира появился цвет.
Там, где все окрасилось киноварью.

Подпись автора

Надолго?
Марс кидает задумчивый расфокусированный взгляд на вереницу холстов и набросков, заполонявших комнату, подобно воинской рати. На каком из них Оскар оставил его, какое небо он рисовал, когда они виделись в последний раз?
У Вэлиара чертовски сложные отношения со временем - он признает, что оно идет, но обычно это происходит без его непосредственного участия. Перевалы веков не слишком его интересовали, он не ощущал их, хотя мог поклясться, что некогда там, где ныне лежала пустошь, было море, и если постараться, он найдет его в своих картинах - но он никогда не искал, потому что на самом деле его не слишком волновала реальность. Он заключал моменты, которые стоили внимания, в свои холсты, и в этом заключался его способ взаимодействия с миром.
Оскар был другим - и порой Марселю приходилось выныривать из своих созерцаний, чтобы лишний раз в этом убедиться. Он не просто существовал в реальности, он подстраивал ее под себя, так что когда Вэл наконец-таки входил в нее - осторожно, словно боясь кого-то разбудить - это была реальность Кюдля, его декорации, его музыкальное сопровождение, его цвета - поэтому она была безопасной.
Он привык так думать.

- Бал? - переспрашивает он с той же интонацией, с которой мог переспросить и "Париж?" - и вообще "Мир?". Пройдясь по комнате взглядом, он, наконец останавливает его на драконе, не то оценивая его вид, не то фокусируясь на реальности, чтобы не выпадать из разговора, и выражение это, вероятно, выходит настолько бессмысленным, что Оскару приходится его встряхнуть.
С этого момента все, что происходит, оказывается включенным в шоу Кюдля, словно бы он владел сценарием всего сущего (Марсель не удивился бы, и вряд ли бы это хоть что-то для него изменило).
Дракон эпатажно расписывает свой замысел, благо, не нуждаясь в ответных репликах сильфа, потому что тот все еще не отошел от своих небес и слабо представляет, что именно должно происходить на балах.
Из тех, на которых они были, Вэлиар запомнил только Оскара и свет. В больших залах всегда были интересные варианты освещения - массивные канделябры, переходящие в изящные фонарики в саду и на балконах; свет преломлялся тысячам отражающих поверхностей и разбрызгивался кругом, как вспененное огненное море. Оскар стягивал всю реальность на себя, оставляя все прочее "белым шумом" - потому Вэл мог почти не замечать ни других присутствующих, ни громких звуков, ни хаоса из разномастных одеяний, который мог бы сбить его с толку.
Сейчас, кажется, намечается что-то из этого.

- Я не против посмотреть на свет, - сообщает он, машинально принимая карточку и совершенно ей не интересуясь. Ему ничего не говорят досужие сплетни и пересуды - Кюдль давно привык к этому и, кажется, вываливал на него подробности чужих жизней только ради этих замечаний совершенно не к месту, которые изрядно веселили дракона.
Вэлиар неуверенно улыбается, позволяя другу вести себя через течение этой речи, а потом неожиданно расцветает, потому что получает ответ на незаданный вопрос.
Семнадцатое. Оскар оставил его на семнадцатом небе, значит, это было одиннадцать небес назад. Марсель никогда не смог бы перевести это в часы или, хотя бы, в дни, но теперь он знает - они и правда давно не виделись.
- Я готов, пойдем, - он движется в сторону двери, совершенно не обратив внимание на свой расхристанный вид, который только подчеркивался эпатажностью Оскара.
Он все еще размышляет про свет.

Подпись автора