Jaheira » Джахейра
baldur's gate 3  » врата балдура 3

“Высшая мера социальной ответственности” • Садовод-любитель с экстремальным стажем: Ты так усердно подрезала моё генеалогическое древо в прошлом столетии, что я просто обязан познакомиться с ландшафтным дизайнером лично; • Твоё "Дитя" звучит страшнее, чем "Умри" от других: Ищем ту, кто сможет назвать ходячую катастрофу "детенышем" и при этом держать руку на эфесе скимитара. Не потому что боится, а потому что профессионал; • Пенсионный фонд Фаэруна: Ты слишком стара для этого дерьма, но это дерьмо без тебя почему-то не разгребается. Покажи молодежи, как правильно ненавидеть злодеев (спойлер: мы записываем); • Контрольный выстрел в голову: Мне нужен кто-то, кто не будет рефлексировать и пытаться меня "спасти", если у меня снова поедет крыша, а просто превратится в пантеру и перегрызет мне горло. Я ценю эффективность; • Вино и сарказм: Единственное, что выдержано лучше, чем твоё вино - это умение закатывать глаза на наши суицидальные планы. Спасибо, что посетила нашу выставку "Проблемные дети мертвых богов". Если серьезно - очень жду Высшую Арфистку. Нам не хватает голоса разума, который помнит времена, когда злодеи были харизматичнее, а трава... ну, просто была. В лагере тебя ждут: твоя головная боль (я), гитьянки с проблемами агрессии, вампир с амбициями, тифлинг, которая всё еще верит в лучшее - и виртуально все остальные. Приходи в ЛС, нальем вина, обсудим Минска и старые добрые времена. Посты и сюжеты очень серьёзные, но... ...и мем-контентом обеспечу

пост Дурджа

Всё было… прекрасно. Великолепно. Восхитительно. Блаженство уходящей муки; яркость фрактального сверкания, фейерверками взрывавшаяся в голове; алые всполохи, заполняющие всё.
Всё отступало: холодные ночи в лагере, заполняющие разум и зовущие сны, стыд, страх, всё наносное и человеческое.
Осталось только это.
Это - и триумф, смешанный с экстазом, сдувающие всё, как песок, обнажая истинную структуру.
Тиас сидел на трупе и методично вонзал в него кинжал. Он не замечал, что тихо, чуждо рычит. Что скалится в маниакальной улыбке. Что кинжал уже проваливается в иссечённую плоть и царапает кости, а не разрезает и вспарывает. Он выглядел, как хищник, терзающий добычу.
Он не помнил, что это был один из бандитов, которые решили ограбить идущую по дороге парочку необычных путников. Что одному из них Лаэзель сразу же снесла голову, а ещё один пытался убежать, но умер, охваченный пламенем. Что это был последний и в теории его следовало допросить о других дружках из банды, подвохах и опасностях этого отрезка пути.
Он просто убивал.
И жалел, что не может сделать это ещё раз.
Горячая липкая кровь была везде. Смутно Тиас помнил, что его задело одним из ударов, но экстаз перекрыл любые ощущения. Он помнил, что и Лаэзель единственный раз вскрикнула, пока сражалась сразу с тремя. Всё же двое против семерых - не лучшее соотношение сил. Что им удалось выжить - было большим успехом.
Возможно, если бы тут были Уилл или Шэдоухарт, то им бы удалось пройти угрозами или убеждением. Если бы Гейл или Астарион - то их бы вовсе не заметили.
Но вперёд отправили воинов.
Поэтому умерли все, кто должен
Хотелось к кому-то воззвать, чтобы поделиться счастьем, но Тиас не знал к кому. Хотя ощущал тяжёлое присутствие по ту сторону разума.
Он остановился, глядя в искажённое лицо, перекошенное гримасой конвульсий и смерти. Сложно было судить о чём-то конкретном - лицо почти полностью скрывала кровь.
Лицо Тиаса тоже. Даже пряди волос были в крови и прилипали к его щекам и скулам. Он медленно поднялся на ноги и отступил назад, продолжая улыбаться и глядя на итог трудов своих. Почему эстетику видят только в созидании? Идеальная неподвижность, совершенство кристалла. После не останется и этого.
Он обернулся к Лаэзель, но когда встретился с ней глазами, то замер. Всё было неверно. Он опять сорвался. На лице воительницы было написано ещё большие презрение и холодность, чем обычно, как ему показалось сквозь уходящую дымку аффекта. Улыбка стала исчезать. Тиас почувствовал, как липкая маска на лице начинает стягивать кожу, и впервые за последние минуты ощутил не триумф, а холодное, отрезвляющее осознание того, как сейчас выглядит со стороны.
Он сделал неуверенный, шатающийся шаг в сторону от трупа, машинально пытаясь стереть кровь с лица рукавом, но лишь размазывая её сильнее. Взгляд его был расфокусирован, как у человека, которого только что разбудили ударом под дых. Следом прозвучало тихое ругательство.

Рaphael. » Рафаил.
baldur's gate 3. » врата балдура 3.

- Неплохо для маленького мышонка, который боялся собственной силы. Но достаточно ли в тебе смелости, чтобы узнать ее природу?  Рафаил аплодирует медленно, с издевкой, нарушая тишину Преисподней, по которой он прохаживается как по родному дому, обходя очередных незваных гостей. Таких омерзительно знакомых по предыдущему поражению, и таких заманчиво ничего о нем не ведающих, кроме глупых детских сказок. Ах, как жаль, что чужие дети растут так быстро! Жаль, конечно же, не для него, потому что чистый незамутненный разум, ищущий ответов - это всегда благодатная почва. А уж разум, затуманенный жаждой помощи и собственными страхами - готовое поле для семян сомнения и искушения. Арабелла приходит к нему почти сама. Почти. Он действительно даже не прикладывал усилий - его слава и его же прошлое поражение работают лучше любых уловок, когда кто-то отчаянно ищет ответы на свои вопросы, которые внезапно становятся интересны и самому Рафаилу, что все еще лелеет мечту бросить вызов своему знаменитому отцу, Мефистофелю, и отомстить тем, кто ворвался в его дом, забрал орфический молот и возомнил себя героями. Ему даже искренне смешно от иронии судьбы, которая через десяток лет сведет их всех вновь, только совсем с другими переменными. Больше нет личинок, больше нет мировой угрозы, которая сплочает многих, а свои мелочные интересы смертные любят больше всего - уж ему ли это не знать. - Мы можем договориться! - в ее голосе столько бравады, столько юношеского доверия к миру, что он почти тронут. Ей так хочется докопаться до правды: приоткрыть завесу своей дьявольской природы, взглянуть на Канию и понять источник своей магии, даже если он  окажется ужасающим, уж Рафаил знает владения отца. И знает, как редко кто-то имеет настолько сильную связь с нижним планом, что на него обращает свое внимание ненавистный Джергал, направляя "на путь истинный", но ведь всегда кто-то должен подсказать со второго плеча, правда? Тем более как иронично было бы забрать силу отца руками его же творения, его же магией, что выливается из обнаглевшей девчонки, словно вином из переполненного кубка, и это можно усилить. Да и как приятно даже гипотетически, когда тебе приносят ритуал отца и просят сотворить что-то подобное, хоть немного приближенное. Рафаил уверен, что он может лучше, когда вчитывается в замысловатые руны и фыркает от банальности ,что его венценосный родитель не смог придумать ничего более поэтического, чем Вознесение, да еще и за такую банальную мелочь как семь тысяч жалких душ. Это даже оскорбительно. Амбиции самого Рафаила куда выше. Тем более ему самому хорошо знакома проблема... неполноценности, хотя он никогда не скажет вслух, что все еще стареет, все еще теряет форму. Он сын смертной женщины. Камбион. И не более. И это раздражает его больше всего. - У всего есть своя цена, мышонок. И нет, твоя жалкая душонка мне не нужна. Я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку: ритуал взамен на ритуал. Сила на силу. Ты познаешь свою и поможешь друзьям, а я заберу свою. И все будут счастливы. Никакого захвата мира, никакого подвоха, честный обмен. Скидка невиданно щедрости в честь нашего с тобой "родства", я же не совсем тиран, чтобы обманывать столь очаровательное создание. Конечно, он лжет. Он собирается захватить мир - пока что, не смертных, начнет с Кании, чтобы под его знамена встали тысячи дьяволов, чтобы он сам стал Архидьяволом, а не просто камбионом. Это должно быть не так уж сложно, если даже смертные гипотетически могут стать богами, осталось лишь мелочь: понять, что и кому за это заплатить, и кого, кроме самого Мефистофеля, придется убить. Как удачно, что в этот раз он может попробовать обратить своих противников в союзников, а юношеское любопытство в самое страшное оружие, на которое чуть сам не повелся: чистую жажду знаний и готовность снести все ради них, сдвинуть горы и даже спуститься в Ад. Разве не очаровательно? В сухом остатке: - Рафаил выжил после нападения в "Доме Надежды", но, естественно, ничего не забыл и своих амбиций не умерил. Он все еще хочет сместить Мефистофеля и захватить сначала Девять Преисподних, а потом и другие планы, но несколько лет после событий игры копил силы. - В постканоне взрослая Арабелла слышит в своей голове голос не только Плетения, но и еще довольно пугающий, от которого явно веет Канией, и подозревает, что это имеет отношение к Мефистофелю, но идти к Архидьяволу опасно + именно Мефистофель был автором ритуала "Вознесения" для Касадора Зарра, а Астарион все еще ищет лекарство от солнца, так что ей в порыве юношеского максимализма ей кажется, что спросить у Рафаила "дешевле выйдет" (конечно, нет), а у него появляется интересный экземпляр в виде того, кто очень плотно связан с магией отца и, возможно, это шанс его свергнуть, тем более он сам вживую видел мощь этих ненормальных смертных против Старшего Мозга, а тут можно через наивную девицу прикинуться, что все простил и давайте снова сотрудничать. Получится - хорошо, не получится - все равно она лично от него уже никуда не денется. - У нас есть вампирская ветка, в том числе Аманита Зарр, чьи книги были в библиотеке Рафаила, поэтому мы предполагаем, что они как-то взаимодействовали и в постканоне можно вписаться в то, чтобы помочь Аманите не остаться навечно в теле двенадцатилетней. Естественно, не за бесплатно. Захват мира и свержение отца с чего-то надо начинать. - Да и самому Рафаилу неплохо бы стать полноценным дьяволом, а не камбионом, и тут отряд самых безбашенных и странных, возможно, подходит даже лучше, чем для похищения короны, потому что связей с богами у них полно, а архидьяволы - существа похожего порядка. Да и исполнители грязной кровавой работы никогда не помешают. В целом, у нас очень активный каст, мы всегда придумаем, в какие еще приключения вписаться и что сыграть вместе. Да, мы понимаем, что Рафаил затаил злобу и готовы играть в конфликты и сделки с дьяволом во всех смыслах как персонажи, но как игроки мы за исключительное дружелюбие, печеньки, мемы и безумные идеи, где всем будет интересно и круто! Так что приходите, залюбим и затянем в самые непредсказуемые сюжетные повороты.

пост

«Что стоит жизнь единая, дитя?» — эхом отзывается голос Костяного Дядечки, словно он снова стоит у нее за спиной.

Арабелле кажется, что она чувствует его жёсткие пальцы на своем плече, отчего вздрагивает так же, как и два часа назад, торопливо переворачиваясь на другой бок и прижимая колени поближе к груди. Может быть, если не закрывать глаза, то он уйдет? Она старается смотреть перед собой — на чернеющий лес, на высокое звездное небо, на котором Гейл каждый вечер показывает ей созвездия, прислушиваться к треску костра за спиной, закутаться поплотнее в одеяло и ровно дышать.

Ничего страшного не произошло.

Костяной дядечка часто спрашивает что-то странное.

Только вот как избавиться от того, что разум раз за разом повторяет этот его вопрос, словно ответа: «жизни нельзя продавать, у них нет цены» ему было недостаточно, будто в этих уставших запавших желтых глазах появился укор или... усмешка. Арабелла ежится, вспоминая этот взгляд. Словно Костяной Дядечка снова видел в ней что-то, но не Плетение, а все события прошедшего дня. Он ведь был могущественным магом... Мог ли он отмотать время и узнать, что они с Тиасом скрывают?

Наверное, мог. Иначе как толковать его слова о  том, что: «будь по-твоему, дитя, коли ты сама в это веришь и помнить будешь, когда сила даст тебе возможность мнение свое менять и цену это платить или взимать. Особенно за жизни чужие и дружеские».

Сначала ей показалось, что это всего лишь абстрактные рассуждения, но сейчас в тишине уснувшего лагеря, кутаясь в одеяло Карлах, которая весь вечер с ней строгала башенки и играла в них, Арабелле кажется, что Костяной Дядечка все знал. Все-все. Он всегда начинал говорить такими долгими фразами, когда что-то должно было случиться.

Она выпутывает из одеяла  руку и долго рассматривает ее на фоне ночного неба. Обычная фиолетовая тифлингская рука, только под когти забилась грязь.

«Или плоть», — вдруг раздается в голове снова... как будто голос всех знакомых разом. Спокойный, размеренный и при этом распадающийся каждую долю секунды на разные: Тиас, Лаэзель, Гейл, Костяной Дядечка, Уилл, Шедоухарт... Арабелле кажется, что она слышит их всех одновременно, но не хором, а словно каждый звук произнес кто-то один, складывая причудливую и пугающую симфонию у нее в голове.

Сердце пропускает удар от удивления и пробежавшего вдоль спины морозца, заставляющего резко сесть, схвативший  за грудь. Дыхание сбивается моментально, как будто она пробежалась с десяток миль, а не пыталась уснуть. Пальцы сжимают и оттягивают рубаху, которая внезапно кажется удушающей, колючей, хочется содрать ее с себя, чтобы убедиться, что все в порядке.

Взгляд в панике мечется по спящим у костра, по палаткам, на секунду задерживается на медвесычике. Его пушистое оперение кажется потускневшим, лапы как-то неестественно разъехались в стороны, хотя он обычно укладывает их себе под голову, как подушку, а из-под мягкого пуза, которое она только час назад начесывала под довольное курлыканье, вытекает лужа крови...

Нет... Арабелла резко встряхивает головой. Кровь оказывается всего лишь отблеском костра, а сычик сонно шевелится, укладываясь поудобнее. Мимолетное наваждение. Просто дурной сон.

Она обхватывается себя за трясущиеся плечи, стараясь унять бешено колотящееся сердце и дыхание. Все в порядке. Все в порядке. Ее сила под контролем. Тиас сказал, что все это контролируется, что это просто магия ее защищала. Магия  не может навредить ее друзьям. Никак. Никогда. Что бы ни говорил Костяной Дядечка, чтобы не шептал этот странный голос. Это всего лишь ее мысли, она просто очень-очень испугалась, все это пройдет. Пройдет. Обязательно.

Арабелла откидывает одеяло. Лагерь мирно спит, отчего становится еще более жутко. В груди болезненно тянет, что она снова вынуждена сжать рубашку, поднимаясь на ноги и оглядываясь. Можно было бы разбудить Гейла, но что она ему скажет? Что ей страшно? От чего? Костяной Дядечка говорит, что ее ведет Плетение — Гейл обожает плетение, он считает его искусством, разве можно бояться искусства?  Карлах и Шедоухарт тоже вряд ли поймут, как можно бояться самой себя...

Нужно успокоиться. Просто успокоиться.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, тифлинг прбирается в границе поляны, что они облюбовали, выходя из круга, что освещает весело потрескивающий костер. Ночной лес ее почему-то пугает меньше. Здесь она никому не навредит, даже если ее силы вырвется, потому что уже показывает на кончиках пальцев, а сердце все еще отстукивает безумную мелодию, пока Арабелла пробирается через довольно густые заросли — они пришли сюда по более-менее утоптанной дорожке, а сейчас ей хочется убежаться куда-то далеко-далеко, где точно нет никого, даже белок и кроликов.

Ветки снова тянутся к ней, словно стараясь замедлить, но в этот раз девочка не церемонится, отпихивая их со своего пути.

— Прочь, — не зло, а почти в панике шипит, когда понимает, что по правому плечу пробегает знакомая дрожь, — Убирайтесь! Пустите! — она отталкивает особо крупную лапу ели, но та вместо того, чтобы упруго отскочить, вдруг начинает скукоживаться, усыхая на глазах!

Нет-нет-нет. Арабелла чувствует, как расширяются собственные глаза от ужаса. Два удара сердца — не больше, прежде чем она отшатывается, прижимая руки к себе, снова обнимая себя за плечи, испуганно застыв между деревьями и чувствуя, как из-под пальцев снова начинает сочиться черный дымок. Видит, как он вьется у ее ног, чувствует его неестественную прохладу, заползающую под ворот рубашки. В этот раз ничего не светится. Она словно окунула руки в дымящуюся черную смолу.

— Нет-нет-нет, — уже вслух шепчет, стараясь не задеть даже кустов, — Нет-нет-нет! Все в порядке... все в порядке...

Но все не в порядке. И разум буквально вопит об этом, видя, как дыма вокруг становится все больше и больше — он уже, как черный туман, стелится по траве, которая моментально высыхает: Арабелла не может этого видеть на самом деле, но представляет очень живо. Тем более, когда дым начинается собираться во что-то более плотное, словно пытаясь вытянуться еще дальше, как диковинные отростки или щупальцы,  между деревьями, стволы которых внизу начинают трескаться, будто это не кора, а предрассветная наледь на лужах.

А если Тиас ошибся? Если она проклята... Если это не остановится... Если это доползет до лагеря, а там все спят... Сердце пропускает удар, когда перед глазами встает картина, как этот черный дым наползает на спящего медвесычика, на Карлах, на костер, и как с утра там остаются только обглоданные сухие скелеты.

И все из-за нее. Опять. Они все погибнут из-за нее. Из-за ее глупости. Из-за того, что она заупрямилась и не захотела уходить, как сказал Костяной Дядечка еще в проклятых землях.

Она опасна для них.

Дым под ногами как будто ластится, обнимает за лодыжки, но, в отличие от растений, не мешает бежать, когда Арабелла, уже наплевав на лес вокруг — пусть хоть весь высохнет, бросается вперед почти наугад — убежать куда угодно, лишь бы подальше от лагеря, пока это странное проклятие не добралось до всех.