Впервые она учится состраданию – по-настоящему – когда отрывает от сердца то, что сумело наполнить его неким подобием жизни; ей думается: так было действительно правильно, наверное, можно даже сказать, что человеколюбиво. Электра помнит (смутно, частично, сквозь кровавую призму, но): он смотрел на нее так, будто впрямь верил в некое чудо – чудо для них двоих, вот идиот – да, у тех воспоминаний привкус гнилостный и сырой, наощупь те – что поросшая мхом эпитафия на влажном камне. (Она знает: у нее есть своя собственная). Между далеким «вчера» и постным, скрипящим песком на зубах «завтра» зияет все еще свежей раной маленькая черта, она – как острог вседозволенности и вырванных из межреберья собственных сожалений; маленький форт, в котором иногда бывает не жаль укрыться.

Забавно, но только со временем она понимает, что лишь из пережёванной не единожды боли получается превосходный учитель – жрет ее день за днем и за разом раз та все горче: но со временем утром видит уже изученные вдоль и поперек синяки; медленно привыкает. Электра учится состраданию сквозь тиски саморазрушения, потому что иначе ей невозможно его понять – под ее кожей, глубоко под каменным покровом грудной клетки разрастаются соцветия душевных гематом.

Но это нормально – она полагает – да, это в порядке вещей, он ведь ей говорил об этом.

Наверное, подобное – идеальная сделка с совестью: Электра в это и правда верит – ты мне, я тебе;  но жадность гложет, лезет под кожу – она думает о возвращении каждый ёбанный день, затем – все-таки реже. Хотелось бы, конечно, и вовсе о нем забыть – в первую очередь, об этом проклятом городе – но та украдкой листает новости и выискивает знакомые ей имена: разумеется, обещает себе, будто это было в последний раз.

(Себе врать она пока еще не научилась – улыбаться зеркалу кажется идеей сомнительной и, по правде, слишком нелепой: Электра смотрит на себя со столь искренним отвращением впервые за огромное количество лет и осознает, что это теперь неизлечимо). 

Но жизнь неизбежно обрастает рутиной. Поздний день – кислая зубная паста, горячий душ, аспирин, вечно что-то болит (она раздирает свербящую ранку в области солнечного сплетения); вечер – длинное платье и багровая помада на белом накрахмаленном воротничке; ночь расплывается вязким металлом по бензиновым лужам – в них та ловит искривленный свой силуэт. У каждого города – заблюренный облик, она видит один лишь грязный асфальт и мишени вместо размазанных лиц: вибрация телефона в кармане, как новая отправная точка – красные ниточки вяжутся через карту мира алым шлейфом убийств.

Она учится состраданию чересчур поздно, чтобы в действительности что-то менять, но –

Нью-Йорк, оказывается, все еще пахнет так же паршиво – прорвало канализацию с отходами в виде человеческих душ, и те медленно растворяются в искусственной спешке – Электра нервничает и постоянно оглядывается; знает – дьявол почти никогда не спит. Да, его логово оказывается пустым, но таким знакомым – из окон на безликие покрывала проливается растопленный, слепящий неон – чем не вечное пламя. Она почти ласково проводит пальцами по его смятой рубахе, сброшенной наверняка впопыхах – та все еще теплая (или так лишь кажется): наверное, ей бы хотелось, чтобы сейчас ее резко схватили бы за руку – раскрыли, нашли.

Но в кармане плаща вибрирует телефон.
Да, она знает – дальше нет ничего общего с человеколюбием.

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
- Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, – он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье – Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется – я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое – все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление – осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
- Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* – один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
- Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** – голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
- Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
- Сын, стой! – Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
- Не смей трогать мою семью! – крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
- Прошу тебя, сын… – Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов – до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ
УБЕЙ
Ты или тебя
Ты или они
ТЫ – МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра – они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь – его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
- Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! – Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
- Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, – произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение – весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
- Я должен был, – это все что он произнес, делая шаг к ней – Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! – и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* - Где вы держите монстра, герр доктор?
** - Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** - Не заставляй меня тебя бить, старик!

все пошло по пизде почти сразу.
интуиция леви еще утром сообщила, что ей не нравится план эрвина, идея эрвина, экспедиция номер хуй-знает-какая, поэтому настроение у него было отвратным. он огрызнулся на ханджи, дернулся от привычного хлопка по плечу майка и зыркнул в сторону капитана, когда он раздавал приказы.
«это плохо кончится», подумал леви, когда настороженные взгляды горожан жгли его спину. в прошлый раз их командир вернул всего 30% солдат из разведкорпуса, и с каждой экспедицией число выживших уменьшалось. «готовьте их, блять, лучше», с раздражением думал леви, каждый раз, когда командир шадис возвращался с меньшим количеством новобранцев. «и побольше, черт побери».
эрвин никогда не говорил, что людей не хватало, но леви читал это в его движениях, напряженных уголках губ, сведенных бровях и тяжелых взглядом. леви бы на его месте высказал бы кису все, что накипело, но это не его дело, не его обязанность, не его люди. он все еще не мог так назвать всех вокруг себя, даже если он принял решение остаться. не ради них.
когда открывались ворота, леви смотрел в напряженную спину впереди себя. леви не знал, что за план у эрвина, но это не значит, что ему это нравилось. незнание не освобождает от ответственности, гласит свод законов человечества, и леви, который привык не подчиняться никаким законам внизу, был вынужден пойти на компромисс с самим собой здесь, наверху. ему на мгновение пришлось пойти на компромисс. солнце, ветер и дождь были в равной степени прекрасны и раздражительны. и все это – не ради людей или человечества. не ради эрвина блядского смита. а ради фарлана и изабель.
«не ради эрвина», думал леви, всматриваясь вперед – туда откуда придет дым из сигнальной пушки. «не ради эрвина», думал леви, легкими движениями назад срезая с очередного титана кусок плоти. тот пошатнулся и в конце концов упал, трос упм упал следом, и леви нажал на кнопку скручивая его. они выбились из строя, как только заметили неадекватного титана, чтобы позаботиться о нем. никто не пострадал, но леви не обманывался. эрвин лично проверял каждого на наличие травмы, и леви смерил его тяжелым взглядом. он хотел сказать, в жопу приказы киса. он хотел сказать, какого черта. он хотел сказать, но он промолчал, потому что эрвин чертов капитан, потому что эрвин тот, кто раздавал приказы, потому что леви блять был его солдатом, и он будет его слушаться.
они возвращаются в строй, немного потрепанные, чем были прежде, воз с припасами отыскали в миле от них, большая часть лошадей вернулась по свисту, и все прошло хорошо, но леви ждал подлости. ждал этого с самого утра, когда его ебанная интуиция вопила, что день будет говно. подлость не заставила себя ждать.
этот был больше предыдущего. следующий за ним был быстрее. третий был неповоротливым, но слишком сильным. они отъехали от построек, леса и единственное за то, что можно было уцепиться, это сами титаны. он разбил их строй, войдя, как нож в масло, несмотря на то, что они пытались разъехаться и отвлечь его.
– капитан! – донесся до леви отчаяный вопль одного из солдат перед смертью. отвлеченный леви не сразу понял, в чем дело.
– отступить, отступить, отступить, – услышал он приказ, который как он знал исходил от эрвина. майк пронесся мимо леви, ведя за собой оставшихся в живых новобранцев. приказ был логичен – три титана, разбившие строй единственного отряда, их меньше, они не справляются. вверх взвился красный дым – опасность. стоило предупредить середину и левый фланг.
– леви! – услышал он сзади себя, когда уже несся вперед, один против двоих. – леви!
у леви хреново с приказами. трос впился в ногу первого, а второй в куда-то в живот еще одного. леви перехватил лезвия, своим фирменным приемом обратного захвата, и запрыгнул на первого, того, кто сбил эрвина из седла. повезло еще, что эрвин не закончил свою жизнь в желудке этих ублюдков.
адреналин стучал где-то в висках, пальцы онемели от хватки, и леви не сдерживал крика ярости, когда убил второго. третьего прикончил кто-то из своих, кто пришел ему на выручку – не то нанаба, не то майк.
леви приземлился на землю, тяжело дыша и упирая ладони в колени. руки дрожали, и он не хотел знать.
чертов эрвин смит.
«не ради эрвина смита», подумал леви вопиющую ложь, вытирая об угол своего плаща лезвие меча. несмотря на то, что кровь поразительно быстро испарялась, он никак к этому не мог привыкнуть, он все равно был в крови, лезвия были в крови, все вокруг было в шипящей крови.
эрвин обязан был выжить. особенно после того, что леви сделал всю чертову работу за него.