Монументальность и тишина этих вековых холодных стен, потустороннее освещение и полное отсутствие кого-либо вокруг, хоть живого, хоть мёртвого, хоть механического, действовало Инсину на нервы. Да что уж там, нагоняло изрядной жути. Как будто он спускается в недра огромного величественного склепа, где захоронены носители величайшего зла Вселенной, и вот-вот их души явятся для того, чтобы покарать его, нарушающего их покой. В своей вызывающе яркой красной одежде Комиссии по Ремёслам Инсин прекрасно понимал, что выглядит как слишком очевидная, слишком доступная мишень. Он выдавал себя даже не шагами, а оглушительным стуком сердца, единственным звуком, раздающимся под этими сводами. Судорожно сглатывая, заставлял себя идти вперёд, настороженно присматриваясь к каждой тени и прислушиваясь к каждому шороху.
Хотелось бы ему обрести в себе больше отваги, да и силы заодно. Он ведь не кто-нибудь, а один из Заоблачного Квинтета, и, пусть не подобный Дань Фэну и Цзинлю, всё же обладает собственными преимуществами. Если бы только он мог выследить беглеца или беглецов - наверняка их несколько, ведь при побеге одного и поднятом им переполохе всегда находятся те, кто пытается воспользоваться ситуацией, кто-то просто не задумывается, как преодолеет все многочисленные барьеры на пути к свободе, другие надеются прибиться к более удачному и могущественному и выбраться за его счёт, разумеется, наобещав что угодно за такую значительную услугу. Инсин попытался бы выследить их, спровоцировать и заманить в ловушку, ведь конструкция Дома Кандалов ему известна.
А, может, и попробовать? Знать бы хоть, кто ему противостоит, и почему вокруг ни души - ни охранниц-спектральных ауруматонов, ни одного судьи Комиссии Десяти Владык, вообще никого. Кому вообще по зубам избавиться разом от всех и даже трупов не оставить? И неужели этот некто не уловил до сих пор присутствия Инсина - или нарочно позволяет ему просуществовать ещё немного подольше, забавляясь с ним, с любопытством истинного превосходства наблюдая, как скоро глупый человечек от страха и неизвестности сойдёт с ума? Не на того напал. Инсину нужно гораздо больше, чтобы его выдержка отказала. И он совершенно не намерен становиться ничьей добычей. Посмотрим ещё, кто кого переиграет.
Очередной пульт управления горит красным, но Инсину удаётся перенастроить его на себя, сняв панель и вручную разобравшись с её содержимым. Перед ним выдвигается лестница, ведущая куда-то вниз, тогда как выход, насколько ему известно, находится наверху. Но выбирать не приходится, и Инсин спускается - медленно, будто ступеньки могут обрушиться под его ногами, хотя они наверняка многие поколения таких, как он, ещё переживут.
Инсин переходит через застрявший в одном положении мост и чинит заодно ещё одну ширму телепортации, проходя через неё уже вполне привычно, когда наконец до него доходит, в какой части Дома Кандалов он оказался.
Там, впереди, Раскалённая тюрьма. Место заточения тех из преступников, для содержания которых по разным причинам необходимы высокие температуры. И он, похоже, сам завёл себя в ловушку, потому что системы контроля камер здесь тоже оказались повреждены. По крайней мере двух. И ему не стоило подходить слишком близко к алому энергетическому барьеру, теперь мерцающему неисправностью. Инсин сам не осознал того момента, как поменялся местами с заточённым внутри созданием. Оказался в адском пекле, лишающем всякой возможности ощущать что-либо, кроме плавящего всё тело, будто состоящее из мягкого воска, невыносимого жара. Почти не способный дышать, он упал на колени, надсадно и хрипло закашлялся. Перед глазами всё смазалось в сплошную багряную муть. И всё же, хотя посмотреть на себя со стороны Инсин не мог, он пока что оставался почти что в порядке. Кожа не пошла волдырями, даже костюм не загорелся. Собственная же природная устойчивость, те самая, что позволяла ему выдерживать работу в самом пекле Дворца Огневой Закалки без защитной маски и костюма, защитит его и теперь… но насколько долго? Он не продержится слишком долго, эта западня убьёт его, ведь, кажется, реагируя на побег, но не отличая Инсина от того, кто должен был здесь находиться в действительности, она начала постепенно нагреваться всё сильнее. Даже Инсин не переживёт, если она превратит пол и стены в магму, чтобы расплавить нарушителя живьём.
Инсин ползёт к энергетической двери из последних сил, ощупью пытается нашарить на ней то, что известно лишь ему - то, что позволит камере распознать его личность и вычислить, что произошла ошибка. Тогда его выпустит отсюда раньше, чем он превратится в обугленный прах.

Когда все последствия катастрофы были наконец устранены, Блэйд вздохнул, слишком пристально изучая взглядом кухню и не оборачиваясь к Кафке. Для него было новым это желание создать для неё что-то приятное - с тех самых пор, как обнаружил, что прежнее мастерство ему больше недоступно, пусть при виде несовершенства её меча ему до сих пор каждый раз хотелось чуть скривиться и фыркнуть. Теперь же он пожелал не просто следовать необходимости или исполнять приказы, а самому проявить инициативу, притом инициативу активную. Терпеливо ждать, пока она закончит перебирать ассортимент магазина, нести потом её покупки, потакать мелким прихотям – это другое, он был ведомым в каждой из подобных ситуаций, и она даже не всегда нуждалась в его вербальной реакции. А молчал он не только потому что не находился в словах, ведь его лексикон по собственным же ощущениям был собран из разрозненных, разлетевшихся кусочков, как коварные мозаики Пенаконии. Куда большее значение имела другая причина - порой ему казалось, что голосовые связки повреждены настолько же, как и руки, и выдавить хоть что-то стоило ему огромных усилий. Блэйд как наяву порой чувствовал лезвие клинка, вспарывающее его горло, рассекающее грудь или проходящее через лёгкие. Он ощущал, как давился, захлёбывался кровью, настолько отчётливо, словно это повторялось прямо сейчас, не в силах даже взмолиться о пощаде, хоть бы даже и вспомнил, что нужно говорить - а он не помнил. В тот момент его разум заходился тем самым беззвучным криком, который не могло издать его тело, так как необходимые для этого органы были непоправимо повреждены. Непоправимо для обычного человека, конечно, но не для него. Однако, когда регенерация заканчивала хлопотать над тем, во что его превратили, подготавливая к новым пыткам, он чувствовал себя настолько измученным и сломанным, что на вопли его уже не хватало. Единственное, о чём он был готов умолять хриплым, сорванным, едва слышным голосом – это чтобы ему позволили свернуться в клубок и хоть немного полежать так, хотя бы чтоб он успел осознать себя частью этого мира, восстановить дыхание и успокоить мечущееся сердце, как если бы оно исступлённо искало выход, спасение, надежду, хоть что-нибудь - и не находило. Если бы она могла существовать отдельно от него, Блэйд бы, пошёл, вырвал его из грудной клетки и отпустил на свободу. Но это не птица, что улетит, достаточно лишь распахнуть дверцы клетки.
Но получится ли у него? Это ведь не так же легко, как приготовить завтрак, хотя даже такие простые действия, как нарезать ломтики хлеба и вставить в тостер или разбить яйца для омлета стоили ему куда более колоссальных усилий, чем все приказы, что приходилось исполнять на миссиях Охотников за Стелларонами. Порой ему казалось, что, даже если его руки не восстановились, тремора стало меньше. Они и правда порой вели себя спокойнее, и, глядя на них, сложенные у него на коленях или лежащие на постели по бокам от головы, Блэйд думал, что сможет попробовать что-нибудь снова. Нет, конечно же, не что-то грандиозное, но хотя бы мелочи начнут понемногу даваться ему не так тяжко, словно он пытается сдвинуть гору. Но достаточно было лишь пошевелить ими, чтобы убедиться – лучше не стало. А порой с неумолимой жестокостью они посылали такие импульсы боли, что он осознавал: стало хуже.
- Видимо, приготовление пищи мне тоже придётся взять на себя, – промолвил наконец Блэйд, скрестив руки на груди. - Ты останешься?
Конечно же, разумеется, он не способен напрямую попросить о помощи. Как же, взрослый, крепкий, сильный мужчина с огромным жизненным опытом, пусть местами и таким, какого никому не пожелаешь, даже злейшему врагу, и вдруг проявляет откровенную слабость перед теми, о ком, по его представлениям, он обязан заботиться. Таковы были последствия возвращённых воспоминаний и пусть не до конца, но восстановленной личности. Если бы он продолжал оставаться безмолвной и безропотной зверушкой на поводке, всё обстояло бы, само собой, иначе, Кафка управляла бы им как ей будет угодно. Но вместе с человеческим достоинством к нему вернулись и гордость, и характер, тоже изувеченные, словно шрамы, покрывающие тело, распространились и на душу, и на разум. И всё-таки…
- Если да, то, пожалуйста, нам нужно заказать правильные продукты. Доставка потребует времени, но, поверь, результат того стоит.
Ему навстречу стоило пойти уже хотя бы потому, что он произнёс такую длинную, связную и полноценную фразу, притом даже без запинки, и это не имело никакого отношения к обсуждению очередного сценария Элио, разговорам о смерти или проклятиям в сторону лазурного дракона. Ничто лучше этого не показало бы всю серьёзность намерений Блэйда.