Блэйд поднимает напряжённый взгляд на подошедшую женщину. Ту самую женщину, он до сих пор не разобрался до конца, как к ней относиться – она выручила его, спасла буквально из бездны, безо всякого преувеличения подняла с самого дна, но он никак не мог её разгадать. И интуитивно осознавал, что не сумел бы, даже когда его мозг находился в наилучшем состоянии. Конечно, раз она спасла его и подобрала оттуда, где он находился, то теперь, видимо, он обязан ей подчиняться, даже находясь в таком положении, когда ему некуда пойти и некому больше обратиться, он всё равно считал бы это своим долгом чести. Кафка спасла ему больше, чем просто существование, если бы оно наконец-то оборвалось, он бы был только счастлив – но ей удалось достучаться до него настоящего и извлечь наружу. Давно он уже не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Кто-то сказал бы, что его состояние до сих пор абсолютно ужасно, но в сравнении с тем, что происходило до сих пор, он едва ли не возьмёт все в рай. Хотя, конечно, настоящий рай Блэйд обрёл бы, только если бы кто-то достаточно милосердный и при этом могущественный, чтобы преодолеть сопротивление проклятого бессмертия, отправил бы его на тот свет. Но, за не имением настолько идеального варианта, этот вполне можно считать лучшим.
Но общение – вот что истинная, самая суровая проблема. Когда ему что-то прикажут – он будет обязан это исполнить, но как вести себя, когда она просто разговаривает с ним? От него ждут что-то конкретное? Есть ли правильное и неправильное поведение, в результате которого ему вынесут приговор, и, если он ошибётся, выбросят обратно на улицу? Казалось бы, он просто вернётся к тому положению, из которого его сюда привели, но теперь, познав, что может быть иначе, Блэйд отчаянно не желал вновь очутиться там. Даже это прозвище, «Блэйд», для него – сокровище, ведь ещё недавно его вообще никак не звали.
Сначала, наверно, стоит взять напиток, протянутый ею. Он осторожно пробует – с такой опаской, словно внутри может находиться отрава. Хотя даже яд он бы принял без малейшего трепета, прекрасно зная, что тот не подействует, а, даже если вдруг сработает, так ведь он именно того и жаждет. Но, скорее, Блэйд просто пытается распознать вкус, чтобы выдать хоть какую-то реакцию, с его стороны будет попросту невежливо никак не отреагировать на угощение. И он пытается улыбнуться, показывая, что ему вкусно, хотя мышцы лица будто отвыкли от такого выражения: получается весьма посредственно, и он хорошо это понимает.
Он не может взять в толк, как объяснить весь спектр своих запутанных чувств. Вся эта одежда – его идентичность, важная часть, то, что ещё позволяло оставаться самим собой, после даже всего лишь тенью от себя, но, по крайней мере, похожей тенью. Ему было, на что опереться и как воспринимать собственное «я», и без того до неузнаваемости искалеченное, выпотрошенное и выброшенное на обочину реальности, мчащейся дальше и не замечающей, успевает он за ней или нет, опустошённой оболочкой. То, что он до сих пор воспринимал своей родиной, отреклось от него, заклеймило, глядя с отвращением, как на чудовище. И всё-таки Блэйд не мог до конца забыть место, где провёл столько лет, место, которому отдал всё лучшее, что у него было, всего себя. Теперь все смутные, размытые воспоминания, которые ему удавалось хоть немного восстановить о тех днях, оказались горькой, разъедающей последние проблески живого, что ещё теплились в нём, насмешкой, и однако же…

- Ты всё утро провёл около резервуаров со звёздными яликами. Отлыниваешь от работы?
- Они же растут! Сами растут! Они живые! Никогда такого не видел!
В глазах мальчишки сияла столько неподдельного, первозданного счастья, что старший ремесленник сжалился и заговорил мягче:
- Значит, тебе нравится?
- Да, но ещё… – Мальчик зарделся, прежде, чем продолжить: – У меня возникли мысли, что процесс можно улучшить. Я их ещё не додумал, когда закончу - скажу!

- Да, – наконец вполголоса говорит Блэйд, и прямо по лицу его отчётливо читается, как мысли завершили какой-то сложный, трудоёмкий процесс, ещё усложняющийся тем, что думать самостоятельно ему давалось настолько же сложно, как вращать наполовину вышедшие из строя шестеренки проржавевшего механизма. – Нет, – тут же добавляет мужчина и очень тихо, но так, словно пытался избавиться от какой-то тяжести в груди, выдыхает, прежде чем добавить: - Это просто тряпки. Но… это моя память.
Он продолжает смотреть на неё, и, хотя давно разучился чего-то ждать от других или о чем-то просить, втайне надеялся, что она поймёт его без всех этих никак не дающихся ему слов. Они застревали в горле и прилипали к языку, а, пытаясь хоть что-то из них сформулировать, он чувствовал себя таким же неуклюжим, нелепым и неуместным, как если бы сейчас его прямо в таком виде отправили на званый прием. Блэйд не дорожил конкретно тем, что сейчас носил на себе, но ценил больше своей жалкой жизни то, что оно символизировало собой. И, если она сейчас хочет узнать у него, необходимо ли ему что-то похожее, или можно купить всё, что угодно – то он без колебаний предпочтёт первый вариант.

Монументальность и тишина этих вековых холодных стен, потустороннее освещение и полное отсутствие кого-либо вокруг, хоть живого, хоть мёртвого, хоть механического, действовало Инсину на нервы. Да что уж там, нагоняло изрядной жути. Как будто он спускается в недра огромного величественного склепа, где захоронены носители величайшего зла Вселенной, и вот-вот их души явятся для того, чтобы покарать его, нарушающего их покой. В своей вызывающе яркой красной одежде Комиссии по Ремёслам Инсин прекрасно понимал, что выглядит как слишком очевидная, слишком доступная мишень. Он выдавал себя даже не шагами, а оглушительным стуком сердца, единственным звуком, раздающимся под этими сводами. Судорожно сглатывая, заставлял себя идти вперёд, настороженно присматриваясь к каждой тени и прислушиваясь к каждому шороху.
Хотелось бы ему обрести в себе больше отваги, да и силы заодно. Он ведь не кто-нибудь, а один из Заоблачного Квинтета, и, пусть не подобный Дань Фэну и Цзинлю, всё же обладает собственными преимуществами. Если бы только он мог выследить беглеца или беглецов - наверняка их несколько, ведь при побеге одного и поднятом им переполохе всегда находятся те, кто пытается воспользоваться ситуацией, кто-то просто не задумывается, как преодолеет все многочисленные барьеры на пути к свободе, другие надеются прибиться к более удачному и могущественному и выбраться за его счёт, разумеется, наобещав что угодно за такую значительную услугу. Инсин попытался бы выследить их, спровоцировать и заманить в ловушку, ведь конструкция Дома Кандалов ему известна.
А, может, и попробовать? Знать бы хоть, кто ему противостоит, и почему вокруг ни души - ни охранниц-спектральных ауруматонов, ни одного судьи Комиссии Десяти Владык, вообще никого. Кому вообще по зубам избавиться разом от всех и даже трупов не оставить? И неужели этот некто не уловил до сих пор присутствия Инсина - или нарочно позволяет ему просуществовать ещё немного подольше, забавляясь с ним, с любопытством истинного превосходства наблюдая, как скоро глупый человечек от страха и неизвестности сойдёт с ума? Не на того напал. Инсину нужно гораздо больше, чтобы его выдержка отказала. И он совершенно не намерен становиться ничьей добычей. Посмотрим ещё, кто кого переиграет.
Очередной пульт управления горит красным, но Инсину удаётся перенастроить его на себя, сняв панель и вручную разобравшись с её содержимым. Перед ним выдвигается лестница, ведущая куда-то вниз, тогда как выход, насколько ему известно, находится наверху. Но выбирать не приходится, и Инсин спускается - медленно, будто ступеньки могут обрушиться под его ногами, хотя они наверняка многие поколения таких, как он, ещё переживут.
Инсин переходит через застрявший в одном положении мост и чинит заодно ещё одну ширму телепортации, проходя через неё уже вполне привычно, когда наконец до него доходит, в какой части Дома Кандалов он оказался.
Там, впереди, Раскалённая тюрьма. Место заточения тех из преступников, для содержания которых по разным причинам необходимы высокие температуры. И он, похоже, сам завёл себя в ловушку, потому что системы контроля камер здесь тоже оказались повреждены. По крайней мере двух. И ему не стоило подходить слишком близко к алому энергетическому барьеру, теперь мерцающему неисправностью. Инсин сам не осознал того момента, как поменялся местами с заточённым внутри созданием. Оказался в адском пекле, лишающем всякой возможности ощущать что-либо, кроме плавящего всё тело, будто состоящее из мягкого воска, невыносимого жара. Почти не способный дышать, он упал на колени, надсадно и хрипло закашлялся. Перед глазами всё смазалось в сплошную багряную муть. И всё же, хотя посмотреть на себя со стороны Инсин не мог, он пока что оставался почти что в порядке. Кожа не пошла волдырями, даже костюм не загорелся. Собственная же природная устойчивость, те самая, что позволяла ему выдерживать работу в самом пекле Дворца Огневой Закалки без защитной маски и костюма, защитит его и теперь… но насколько долго? Он не продержится слишком долго, эта западня убьёт его, ведь, кажется, реагируя на побег, но не отличая Инсина от того, кто должен был здесь находиться в действительности, она начала постепенно нагреваться всё сильнее. Даже Инсин не переживёт, если она превратит пол и стены в магму, чтобы расплавить нарушителя живьём.
Инсин ползёт к энергетической двери из последних сил, ощупью пытается нашарить на ней то, что известно лишь ему - то, что позволит камере распознать его личность и вычислить, что произошла ошибка. Тогда его выпустит отсюда раньше, чем он превратится в обугленный прах.

Когда все последствия катастрофы были наконец устранены, Блэйд вздохнул, слишком пристально изучая взглядом кухню и не оборачиваясь к Кафке. Для него было новым это желание создать для неё что-то приятное - с тех самых пор, как обнаружил, что прежнее мастерство ему больше недоступно, пусть при виде несовершенства её меча ему до сих пор каждый раз хотелось чуть скривиться и фыркнуть. Теперь же он пожелал не просто следовать необходимости или исполнять приказы, а самому проявить инициативу, притом инициативу активную. Терпеливо ждать, пока она закончит перебирать ассортимент магазина, нести потом её покупки, потакать мелким прихотям – это другое, он был ведомым в каждой из подобных ситуаций, и она даже не всегда нуждалась в его вербальной реакции. А молчал он не только потому что не находился в словах, ведь его лексикон по собственным же ощущениям был собран из разрозненных, разлетевшихся кусочков, как коварные мозаики Пенаконии. Куда большее значение имела другая причина - порой ему казалось, что голосовые связки повреждены настолько же, как и руки, и выдавить хоть что-то стоило ему огромных усилий. Блэйд как наяву порой чувствовал лезвие клинка, вспарывающее его горло, рассекающее грудь или проходящее через лёгкие. Он ощущал, как давился, захлёбывался кровью, настолько отчётливо, словно это повторялось прямо сейчас, не в силах даже взмолиться о пощаде, хоть бы даже и вспомнил, что нужно говорить - а он не помнил. В тот момент его разум заходился тем самым беззвучным криком, который не могло издать его тело, так как необходимые для этого органы были непоправимо повреждены. Непоправимо для обычного человека, конечно, но не для него. Однако, когда регенерация заканчивала хлопотать над тем, во что его превратили, подготавливая к новым пыткам, он чувствовал себя настолько измученным и сломанным, что на вопли его уже не хватало. Единственное, о чём он был готов умолять хриплым, сорванным, едва слышным голосом – это чтобы ему позволили свернуться в клубок и хоть немного полежать так, хотя бы чтоб он успел осознать себя частью этого мира, восстановить дыхание и успокоить мечущееся сердце, как если бы оно исступлённо искало выход, спасение, надежду, хоть что-нибудь - и не находило. Если бы она могла существовать отдельно от него, Блэйд бы, пошёл, вырвал его из грудной клетки и отпустил на свободу. Но это не птица, что улетит, достаточно лишь распахнуть дверцы клетки.
Но получится ли у него? Это ведь не так же легко, как приготовить завтрак, хотя даже такие простые действия, как нарезать ломтики хлеба и вставить в тостер или разбить яйца для омлета стоили ему куда более колоссальных усилий, чем все приказы, что приходилось исполнять на миссиях Охотников за Стелларонами. Порой ему казалось, что, даже если его руки не восстановились, тремора стало меньше. Они и правда порой вели себя спокойнее, и, глядя на них, сложенные у него на коленях или лежащие на постели по бокам от головы, Блэйд думал, что сможет попробовать что-нибудь снова. Нет, конечно же, не что-то грандиозное, но хотя бы мелочи начнут понемногу даваться ему не так тяжко, словно он пытается сдвинуть гору. Но достаточно было лишь пошевелить ими, чтобы убедиться – лучше не стало. А порой с неумолимой жестокостью они посылали такие импульсы боли, что он осознавал: стало хуже.
- Видимо, приготовление пищи мне тоже придётся взять на себя, – промолвил наконец Блэйд, скрестив руки на груди. - Ты останешься?
Конечно же, разумеется, он не способен напрямую попросить о помощи. Как же, взрослый, крепкий, сильный мужчина с огромным жизненным опытом, пусть местами и таким, какого никому не пожелаешь, даже злейшему врагу, и вдруг проявляет откровенную слабость перед теми, о ком, по его представлениям, он обязан заботиться. Таковы были последствия возвращённых воспоминаний и пусть не до конца, но восстановленной личности. Если бы он продолжал оставаться безмолвной и безропотной зверушкой на поводке, всё обстояло бы, само собой, иначе, Кафка управляла бы им как ей будет угодно. Но вместе с человеческим достоинством к нему вернулись и гордость, и характер, тоже изувеченные, словно шрамы, покрывающие тело, распространились и на душу, и на разум. И всё-таки…
- Если да, то, пожалуйста, нам нужно заказать правильные продукты. Доставка потребует времени, но, поверь, результат того стоит.
Ему навстречу стоило пойти уже хотя бы потому, что он произнёс такую длинную, связную и полноценную фразу, притом даже без запинки, и это не имело никакого отношения к обсуждению очередного сценария Элио, разговорам о смерти или проклятиям в сторону лазурного дракона. Ничто лучше этого не показало бы всю серьёзность намерений Блэйда.

- Да уж, пусть только я один боюсь за нас обоих. С этим мне точно по плечу справиться, - мягко рассмеялся Инсин.
Это вовсе не походило на ту шумную манеру веселиться, которую он свободно позволял себе во время роскошных пирушек Квинтета или праздников с товарищами из Комиссии - забавно, даже если кто-нибудь из них и презирал его за недостойное рождение, за кровь чужака, текущую по венам, выпить за его счёт никто и никогда не отказывался, а Инсин, когда у него выпадало хорошее настроение, отличался щедростью почти неразумной.
- Не очень-то я в восторге от Повелителя Небесной Дуги, - Инсин уже не раз и не два выражал сдержанную, но вполне откровенную критику в адрес этого равнодушного даже к собственным последователям эона, во имя своей Охоты готового пожертвовать чем и кем угодно, - ...но завтра непременно помолюсь ему о покровительстве.
Хотя время, отпущенное им сегодня, подходило к концу, он продолжал улыбаться, ведь предстояла ещё долгая, неспешная, полная тихого удовольствия прогулка до ворот, за которыми до утра скроется Дань Фэн. Пожирателю Луны нужно как следует отдохнуть и выспаться, чтобы завтра быть во всеоружии в битве, поэтому сегодня он ночует не у Инсина. Ремесленник ведь не удержится от искушения и покоя ему снова никакого не даст, а это никуда не годится.
- Да, ещё кое-что, - Инсин остановил Дань Фэна на некотором расстоянии до святилища. Охраняемый Облачными Рыцарями вход был уже виден, но их самих ещё скрывали высокие деревья. - Оставь мне на ночь Пронзающего Облака. Я о нём позабочусь.
Он наточит копьё так, чтобы любой, даже нанесённый вскользь, удар становился смертельным для противника. Сделает всё, чтобы солнечный свет отражался от блестящего лезвия, ослепляя неосторожных, дерзнувших бросить на него взгляд. Проверит, чтобы на рукояти не было ни трещинки, способной сыграть роковую роль в грядущем противостоянии.
Разумеется, это означало полную бессонную ночь для него. И, само собой, в этом его тоже пытаться отговорить - напрасный труд. Инсин надеялся, что Дань Фэн позволит ему хотя бы столь немногое, раз уж собирается оставить здесь, в тылу, в безопасности.
*** *** ***
Инсин проводил Дань Фэна до военного ялика, оснащённого улучшенными по скорости и манёвренности двигателями, а также втрое увеличенной дальностью и радиусом стрельбы - уникальная технология выращивания, известная только самому Инсину и тем двум помощникам, которые участвовали в её разработке. Они внесли кое-какие дополнения в обычный процесс развития ялика, и этот действительно отличался особенными показателями и функциями, но разработка удерживалась в строгом секрете, и даже по результату невозможно было догадаться, что именно его так изменило. Среди прочих этот ялик вполне подходил для того, чтобы иметь право называться флагманским.
Несмотря на то, что стратегия, разработанная для будущей битвы, была расписана чуть ли не по минутам, Инсин задержал Дань Фэна до тех пор, пока Облачные Рыцари не взошли на борт всех остальных яликов, лишь после этого ремесленник отпустил руку Старейшины.
- Пусть удача сопутствует тебе, Верховный Старейшина Дань Фэн, - ровно, сильно, звучно промолвил он.
На работе сосредотачиваться никак не получалось, и Инсин наконец перестал мучить себя, молот, наковальню и несчастный кусок металла - из-за того, что ремесленник совершенно не следил за тем, что делает, вместо намеченного лезвия получилось нечто настолько неправильной формы, что ему пока даже не представлялось, как привести в порядок этот кусок металлического лома. Наскоро смыв с себя покрывающий всё тело пот, хоть вёдрами его собирай, Инсин переделал волосы из причёски, предназначенной лишь для того, чтобы они не липли к коже и не лезли в лицо, во что-то относительно приличное и даже симпатичное, и отправился в ближайший к пристани ресторанчик. Он заранее знал, что кусок в горло в таком состоянии ему тоже не полезет, и оттого заказал лишь успокаивающий нервы зелёный чай. Хотя, как сказали бы многие из его знакомых, такое количество стресса даже десять сотен шэн лучшего чая с отборными лекарственными травами из Комиссии по Алхимии не зальёт. Это как пожар тушить стаканом воды.
Только бы Дань Фэн вернулся живым. Утомлённым донельзя или даже раненым - не беда, Инсин останется рядом, выходит его, не покинет, даже если... нет, о плохом думать нельзя, но, как бы ни досталось дракону, ремесленник не отвернётся от него.

Сельскую дорогу, точнее будет сказать - кривое бездорожье, издевательство над всем, что дорого приличному городскому жителю и обладателю хоть сколько-нибудь неплохого автомобиля, размыло дождём до состояния омерзительной чавкающей бурой жижи. Проехать здесь было решительно невозможно, да и пешком каждый шаг давался с трудом - сапоги буквально тонули в этом мутном месиве, и выдирать их из плена грязевой ловушки снова и снова тянуло на настоящий подвиг. Даже солнце не исправляло впечатление - слишком уж тусклым казался его диск, встающий над вершинами деревьев с таким видом, будто он не выспался, да ещё и накануне изрядно перебрал: удивительно, как ассоциативный ряд может сравнить небесное светило с мятой и недовольной похмельной рожей, но Инсину это удалось. Даже в общем-то очаровательные, аккуратные и ухоженные, насколько это доступно для не слишком-то зажиточных людей, одноэтажные домики, наверно, для романтика - пасторально-романтичные, раздражали его.
Их точка назначения находилась на берегу реки, вяло влачащей донельзя утомлённые воды, и именно туда они спускались по скользкому пологому склону от деревеньки. Несмотря на плотную одежду, было зябко и мозгло, а, главное, погано на душе. Хотелось кофе. И самую глупую и нелепую книжонку, над которой вообще не придётся думать - желательно только не детективную. Хотелось дышащего свежей выпечкой нутра любимого кафе на углу, и слушать, как то и дело тихо, мелодично позвякивает дверь, когда кто-нибудь входит или выходит. А вокруг - негромкие голоса немногочисленных других посетителей, которые обсуждают не его. И не сводку криминальных новостей. Что-то самое простое, обыденное и повседневное, банальное даже. Нормальные люди, которым никогда не приходилось делать аутопсию или стрелять в нападающего негодяя.
Не такое дело, к которым привык детектив его уровня, но ничего не попишешь. Ни к чему приличному ему теперь в ближайшие годы не прикоснуться. Кто-то в пиджаке от кутюр, с дорогой сигаретой в зубах, ехидно усмехнувшись, не преминул бы с фальшивой любезностью напомнить, что, мол, не стоит тешить себя иллюзиями, его опала - приговор навсегда, но не таков был Инсин, чтобы позволить надолго себя нокаутировать.
Взгляд его невольно упал на старательно пробирающегося за ним по колдобинам да рытвинам темноволосого юношу, совсем ещё желторотого птенца в их профессии. Инсин до сих пор не мог взять в толк, почему этот молодой человек захотел помогать именно ему, невзирая на все предупреждения каждого, кому было не лень, что этим он, многообещающий талант, сразу же похоронит любую возможность развития для себя и быстро скатится в ту же яму всеобщего остракизма и насмешек, в которой останется младшим помощником до конца своих дней.
Самое забавное, что никто из них не имел ни малейшего понятия, что в действительности произошло в тот день. Знало лишь начальство, и оно же скрыло всю информацию под грифом конфиденциальности. Оттого-то любой бездельник в бюро и измышлял в меру своей испорченности, чувства юмора и желания отвлечься от собственной ничтожности. В результате появилось более двух десятков разных версий, включая граничащие с фантастикой. Сам же Инсин на любые вопросы либо молчал, притворяясь, что не услышал, либо пытался сменить тему, либо говорил что-то в духе, мол, не спрашивай меня то, что тебя не касается, и я не посоветую, куда тебе катиться.
- Для вас ведь это впервые, Дань Хэн? - Инсин, скорее, констатировал факт, чем спрашивал. - Вы можете подождать в стороне, пока я сам произведу осмотр тела.
В нём боролись понимание того, что мальчику необходимо учиться, получать практический опыт - и странное, совершенно ничем не объяснимое желание ещё хоть ненадолго уберечь его от некоторых реалий этого мира, насколько это вообще возможно при их профессии и при том, что стажёр выглядел достаточно упрямым, чтобы не потерпеть снисходительного отношения. Именно такие и лезут в самое пекло, чтобы доказать свою состоятельность. А всё дело в том, что Инсин заметил в лице Дань Хэна какую-то не исчезнувшую вместе с ушедшим детством наивность. Может быть, Инсин глубоко ошибался в своём спутнике, но в его глазах этот юноша был создан для того, чтобы заниматься чем-то красивым, каким-то творчеством, притягивая внимание окружающих, купаясь в овациях и восторженных криках публики, а не таскаться по трущобам или вовсе по пригородам, расследуя ограбления и убийства.
И уж точно не с такого по-хорошему стоило бы начинать - Инсин представлял себе, как будет выглядеть и пахнуть труп, что пролежал всю ночь под проливным дождём, тем самым, который и привёл путь сюда в такое прискорбное состояние.