Сообщение застало Инсина в середине процесса – долгого, сложного и кропотливого. Именно в этот момент массивная и внушительная установка, напоминающая колоссальную искусственную лапу с обширной возможностью захвата, медленно транспортировала правую руку к месту соединения на плече ауруматона. Именно эту конечность огромной боевой машине недавно повредили, но основная часть продолжала функционировать, поэтому Инсин принял решение о ремонте вместо полной утилизации. Несколько человек, расположенные по периметру, передавали Инсину на пункт управления сигналы о том, куда нужно передвинуть руку, чтобы обеспечить точность наведения на точку крепления к туловищу. На самом деле каждый из них отвечал за свою часть процесса, и только слаженная работа, в которой каждый соблюдает идеальное время и в точности выполняет инструкции, могла дать положительный результат. Инсин как руководитель был душой происходящего.
Когда Инсин получил панический вызов Байхэн - живо представил себе, в каком состоянии сейчас находится подруга, то его пальцы чуть не соскользнули с рычага, на какой-то момент всё на свете перестало существовать, в том числе и работа, которой он занимался. Сердце пропустило удар, ему самому передался ужас лисы. Ничто на свете не могло быть важнее товарищей из Квинтета. Между тем, если бы он не удержал контроль, хватательная конечность манипулятора разжалась бы, и рука ауруматона рухнула бы вниз. Учитывая массу предмета и высоту падения, она могла произвести значительные разрушения. И всё-таки Инсину удалось справиться с собой и не отпустить.
- Так, ты – сюда.
Юный подмастерье чуть ли не дрожал всем телом от внезапно нагрянувшей ответственности, но выбора у Инсина не было. Даже если подозвать кого-то ещё - дело нескольких минут, возможно, у Байхэн нет этих минут. Она очень хорошо знала, что отвлекать его нельзя, и, кроме того, Инсин ещё недостаточно отругал её за ту выходку со штурмом борисинцев в одиночку на звёздном ялике. Какие-то банальные сообщения не выражали всю степень его гнева, он хотел встретиться с ней лицом к лицу и высказать в глаза всё, что думает, и, понимая это, как он предполагал, Байхэн должна была избегать его ещё по меньшей мере неделю. Отобрать у неё «Излучину», что ли? На месяц так. Или два. Или полгода. Это ведь немного, правда? Хотя забирать подарки Инсин очень не любил, так что, увы для него и к счастью для Байхэн, ей повезло.
Значит, случилась настоящая беда.
- Крепче сожми, - с губ Инсина не сорвалось никакого оскорбления, но красноречивая интонация заставила парнишку чуть ли не голову в плечи вжать, судорожно вцепляясь в рычаг управления. - Он не кусается! Да, именно так. Мне сейчас нужно уйти. Бери управление. Я рассказывал и показывал, что нужно делать. Как закончите – остановите всё и ждите моего возвращения. Ничего не делайте без меня, никакой инициативы! Иначе вставлять обратно руки придётся уже вам, я обещаю!
Пока что ему ещё не приходилось никому ломать или открывать руки, и, возможно, то были лишь пустые слова, но никто не хотел проверять пределы его терпения и реальность угроз на собственной шкуре. И даже не рисковали напомнить ему, что подобное членовредительство вообще-то запрещено, и у самого Инсина будут проблемы. Для многих здесь он казался человеком, который, если его заставить как следует рассвирепеть, что на самом деле вовсе не так легко, так как Инсин был не только вспыльчивым, но и отходчивым, сначала сделает, а потом уже подумает о последствиях.
Он выскочил из здания со скоростью стрелы Ланя и сразу же на бегу набрал ответное сообщение:
«Я в пути, жди меня!»
Она должна быть в Комиссии по Алхимии, тихо-мирно проходить лечение… но сознание Инсина тут же нарисовало вооружённую атаку борисинцев, изуверски перебитый и израненный персонал, растерзанные до неузнаваемости тела, залитые кровью коридоры и распахнутую дверь пустой палаты. А её захотели схватить живьём и утащить с собой, потому что, напав в одиночку на стаю и разгромив их, она опозорила и унизила этих помешанных на своих диких и зверских обычаях тварей, и теперь в отместку они не просто убьют её, а замучают, долго, с фантазией - на такие мерзости её у этих переносчиков заразы Яоши хватало…. бррр, ну, нет, это невозможно, только не здесь, под самым носом у Облачных Рыцарей и генерала Тэн Сяо! Это имя уважали и боялись даже враги. Кроме того, если бы такое произошло, трупы он бы увидел ещё по пути, он же знает, слишком хорошо знает, как выглядит внезапное нападение этих шавок Изобилия на мирные кварталы, когда им удаётся сломить оборону противника. Все защитники и все обыватели, что оказались бы под открытым небом во время прорыва, должны быть мертвы, если поганым волчьим отродьям удалось подобное провернуть, но, бросая тревожные взгляды по сторонам, Инсин ничего подобного не обнаруживал.
Но тогда что, что, что могло довести её, Байхэн, до такого состояния? Он же прекрасно помнил, как она смеялась, бросая вызов опасностям и проблемам. Именно её отвага всегда вдохновляла его. С ней было легче, чем, например, с Цзинлю, а иногда и чем с Дань Фэном - их особые, скажем так, отношения не делали характер Старейшины проще и понятнее для восприятия простого человека. Жизнерадостная и всегда уверенная в себе Байхэн, его подруга, одна из самых близких и дорогих людей за всю жизнь, заменившая ему одновременно и умершую мать, и старшую сестру, о которой Инсин порой мечтал в детстве, но ему не досталось. Нет, ему лучше не гадать без какой-либо конкретной информации, иначе сам сойдёт с ума по пути.
Инсин мчался по улице в направлении пристани, где сядет на ялик с прямым маршрутом до нужного ему пункта назначения - и думал: «Байхэн, если ты вот сейчас выдернула меня просто так, и настоящей опасности нет, а тебе просто стало скучно - госпиталь станет меньшей из твоих проблем…» И вместе с тем ему очень хотелось, чтобы так и оказалось - да, он поворчит, будет очень недоволен, но на сердце у него отляжет.
Это он, однако, передавать ей не стал, чтобы не пугать подругу ещё больше. Если Байхэн действительно плохо, то такие слова лишь подтолкнут её сделать нечто необдуманное, пойти на ещё больший риск. Вплоть до того, чтобы сигануть из окна палаты и попытаться сбежать ползком. И это было ещё самое меньшее и безобидное, что Инсин мог представить, зная её.
Припомнив вдобавок весьма странное на его вкус и пока не очень объяснимое предупреждение, что нужно избегать прямого и нормального входа через двери, ремесленник нахмурился и тяжело вздохнул. Что, забираться тайком, будто вор какой, получается? Не мальчишка он уже, чтобы такими вещами заниматься, и всё-таки… Видимо, придётся. Да что здесь происходит?
- Что здесь происходит? - именно это Инсин, уперев руки в бока, первым делом и спросил безо всяких обиняков, как только оказался внутри палаты.
Что же, по крайней мере одно его точно обрадовало – непосредственной угрозе она, кажется, всё-таки не подвергалась.

Эти больничные палаты всегда полнились всеми теми запахами, которые Инсин до глубины души, более того - до отвращения не любил. Смесь лекарств, средств санитарной обработки и ещё чего-то, что он определить не мог, но скисал быстрее, чем молоко сворачивается от лимонной кислоты. Совсем ничего удивительного, что сам он, даже если ему доводилось сюда попадать, при первой же возможности сбегал, игнорируя назначенный ему постельный режим. Даже если его заматывали в бинты чуть ли не целиком, превращая в почти сплошной белый кокон, рёбра грозили развалиться, а ноги едва держали. Более того, он и снова на работу выходил сразу, как снова был в состоянии удержать в руках молот. По собственному заявлению Инсина – бездеятельность убьёт его куда быстрее, чем любая хворь или травма. В таком закрытом пространстве он разве что на стены не лез от скуки. Всего лишь один день вдали от мастерской - и тот буквально сводил его с ума, сжигая изнутри всё разрастающимся зудом. На него разом наваливались все незаконченные проекты, идеи, планы, принятые заказы, мысли о том, что даже ковка самого простого меча для какого-нибудь новобранца - и то занятие куда более полезное и благородное, чем валяться без сил, прохлаждаясь, пока все остальные в Комиссии трудятся. Если на то пошло, отдыхать совсем без упоминаний любимого занятия он в принципе не умел, даже во время их разгульных пиршеств рано или поздно речь у него заходила про то, что он уже создал или собирается создать в скором времени. Либо про общие тенденции, в которых в настоящее время движется его профессия, нравятся они ему или нет.
Даже власть и авторитет Дань Фэна полностью сходили на нет, когда речь заходила об этом. Как бы ни напирал Верховный Старейшина - переупрямить Инсина ему не удавалось. И ничего тут уже не исправишь - пороть его точно уже слишком поздно.
Вот почему ремесленник в целом мог понять желание Байхэн не оставаться тут одной, целители не в счёт, у них даже улыбки казённые. Сейчас, увидев собственными глазами, что никакой прямой угрозы для лисицы нет, Инсин почти что уверился, что причина устроенного ею спектакля заключается именно в этом. Впрочем, вся та секретность, с которой она намекала ему, что громко разговаривать не стоит, заставляла усомниться в сделанных выводах. Кроме того, как бы он ни кипел желанием надрать кое-кому большие мягкие ушки за то, что отвлекает его почём зря и явно ищет новых приключений на пушистый хвост, увидев её такой - он немедленно остыл. Поэтому вместо того, чтобы обрушить на её и без того несчастную голову новые упрёки, он осторожно сел рядом на кровати и бережно взял её неповреждённую руку между своих, осторожно поглаживая пальцы - ловкие и талантливые пальцы быстрой и стремительной лучницы. Пальцы, для которых он сам выковал оружие и однажды вложил в них, тепло улыбаясь. Как же он гордился, убедившись, насколько хорошо ей подошла «Излучина» - не собой, ею. Да не просто гордился - восхищался, неподдельно, искренне и вполне открыто. Инсин не то, что не умел, но, скорее, не считал нужным скрывать симпатии и антипатии, прятать эмоции и вести себя сдержаннее, когда кто-то заслуживал критику - она сыпалась щедрым ливнем, но так же свободно он расточал и похвалы. И ещё тогда он надеялся, да так, что едва ли не эонам взмолился бы, верь хоть немного, что они пусть изредка, но прислушиваются к людям: однажды его творение, всё равно как если бы Инсин сам незримо стоял у неё за спиной, отведёт от неё беду. Если бы только его воли и стремления хватило, чтобы сопровождать каждого из товарищей повсюду. Если бы... Ничего он бы ради этого не пожалел. Себя бы сжёг дотла, лишь бы их уберечь.
Инсин окончательно сменил гнев на милость, хоть и решил про себя, что, когда она отсюда выберется и снова станет обычной собою, весёлой и жизнерадостной Байхэн со всегда таким бодрым и звонким голосом, заслышав который, его сердце каждый раз ликует - как следует, обстоятельно растолкует ей, что она значит для него, для всего Квинтета. Инсин знает, как это – быть не в силах пройти мимо чужой беды и чужого горя, ведь, если на то пошло, не будь таких людей, как она, его самого давно не стала бы в живых. Его родная планета была уже безвозвратно потеряна, захвачена дикими войсками борисинцев, тратить на неё ресурсы с точки зрения высших чинов Сяньчжоу вряд ли могло считаться разумным, и всё-таки кто-то это сделал. Инсин плохо помнил тот день, в его памяти лишь отложилось, как он истошно кричал, судорожно отмахиваясь всеми конечностями, пытался забиться подальше в угол клетки, чтобы до него не достали, и ушло немало времени на то, чтобы убедить его – опасность миновала.
И всё-таки… всё-таки она не должна так рисковать. Это никуда не годится. Все технологии Комиссии по Ремёслам не угонятся за ней и однажды не уберегут, если она так продолжит.
- Ну же, пожалуйста, успокойся. Не нужно больше плакать, Байхэн. Я здесь, с тобой, ничего плохого больше не случится, обещаю, – все ещё не зная причин такого поведения подруги, Инсин всё же решился потакать ей, и оттого-то эти слова зашептал очень тихо, придвинувшись почти вплотную.
Так ли давно он сам был скромным и растерянным ребёнком, очень переживающим из-за того, что отличается от местных, боящимся, что навсегда останется в их глазах чужаком, и, что хуже всего, не успеет отомстить мерзостям Изобилия, просто исчезнув так никем и не замеченным? Хотя его наставником и был генерал Хуайянь, сам Инсин - отнюдь не его учитель. Более того, если тебе покровительствует кто-то с таким громким именем, ты рискуешь так навсегда и остаться в его тени, даже если куда более талантлив, а ведь арбитр Чжумина затмевал его так же, как настоящий вулкан затмевает наивную мазню неопытного ребёнка, скорее разбрызгивающего краски по холсту, чем рисующего. И разве не Байхэн тогда ободряла и поддерживала того мальчика, сумев добиться того, что его вера в себя расцвела? Когда же так вышло, что они поменялись местами? И всё таки новая роль Инсину нравилась куда больше. Ему всегда хотелось больше не быть потерянным и беззащитным, не способным ни на что, ни защитить, ни утешить, ни стать опорой. Он больше никогда не станет, захлёбываясь слезами и заходясь бесполезными воплями и мольбами, с самым жалким видом наблюдать со стороны, как разрывают на части его близких. Или… или выставляют на потеху, делая вид, что у них есть шанс спастись, если будут бежать достаточно быстро, и обезумевшие от страха и боли бесправные, на положении самых настоящих рабов, пленники, не соображая, что над ними просто издеваются, и правда пытаются… но всё равно когти и клыки злорадствующих преследователей настигают их.
- А теперь, прошу, расскажи мне, что стряслось.
Он старался не давить и не торопить её. Она ведь всегда терпеливо давала ему возможность выговориться в его собственном темпе, когда он найдёт подходящие слова и соберётся с духом. Сейчас, конечно, стыдно вспоминать, как часто он жаловался ей в детстве на разную ерунду. Так вот, теперь Инсин в свою очередь примет что угодно, чем бы она с ним ни поделилась, не станет поднимать на смех или говорить, что-де сама виновата.

Реакция дракона заставила неназванного отшатнуться, будто его ударили наотмашь, со всей силы. Внутренние барьеры, которыми он до сих пор удерживал Мару, не позволяя ей навредить юноше, дали трещину, и он схватился за голову, будто она грозила расколоться надвое, будто гнилая тыква. Не сдержав стон, он вцепился зубами в собственную руку, чтобы привести себя в чувство, но тут же с ужасом осознал, что этого недостаточно. В его собственной памяти всплыли мрачные тёмные стены тюремной камеры, цепи на запястьях и щиколотках, бесконечная пытка, пронзающая клинками тело и душу… и изящная фигура напротив, небрежно приподнимающая ладонью его измученное лицо. Пот покатился по лбу и вискам неназванного здесь, сейчас, в реальности, в то время как образ в сознании рисовал ему жестокую картину: равнодушная усмешка, жестокость и презрение в лазурных глазах, непривычно холодные пальцы и такой знакомый, но больше не родной голос:
- Я никогда не любил тебя, - и, как будто этого мало, продолжал с нарочитой неторопливостью: - Мне было скучно, а ты неплохо развлекал. Мне льстило то, как ты на всё был готов ради меня. Кроме того… я бы и не на такое пошёл, чтобы досадить назойливым старикам, зовущим себя мудрейшими, но на деле не смыслящим ничего в настоящей жизни. Мне хотелось поставить их на место и напомнить, что я могу сам сделать вопрос, даже если это означает спутаться с человеком.
- Нет… нет, - прошептал неназванный как в бреду, протянул дрожащую руку к лицу Верховного Старейшины, но в действительности прикоснулся к юноше, не имеющему ни рогов, ни хвоста, ни, видимо, титула, хотя неназванный никогда бы не признал Пожирателем Луны никого другого. - Не может быть… ты… не любил меня? Это неправда… я не верю.
Но там, в его галлюцинации, Дань Фэн уходил, исчезал в тенях. Покидал его навсегда, и, хоть даже изойдись в отчаянном крике - даже не обернётся.
По щекам неназванного впервые за долгое время потекли слёзы, а губы не могли больше вымолвить ни слова. Он наблюдал, нет, раз за разом проживал эту сцену, иногда издевательства длились дольше, и не только словесно - порой Старейшина сам начинал терзать и увечить его, с удовольствием наблюдая, как даже самые глубокие раны затягиваются за считанные минуты, заявляя, что это наказание за все годы, которые ему приходилось терпеть рядом жалкого смертного. Так или иначе, но в целом ничего не менялось. Отчётливость и последовательность всего происходящего не позволяли неназванному усомниться в том, что его безумные видения - истинные воспоминания. Лишь спустя целую вечность вместо того, чтобы унижаться дальше, он наконец медленно поднялся на ноги. Впрочем, тут же наклонился, чтобы подобрать камзол - счастью, тот не улетел в догорающий костёр, - и снова набросил на плечи дракона.
- Останься здесь и жди меня. Я вернусь, – коротко бросил мужчина сквозь сцепленные зубы и, круто развернувшись, быстрым шагом отправился прочь. Это выглядело так, будто он стремится сбежать от чего-то, но при этом пытался сохранить остатки достоинства.
Ему необходимо подавить приступ как можно скорее, и пусть все силы небес уберегут Иньюэ от идеи всё-таки последовать за ним. Неназванный молился и о том, чтобы никто другой не оказался у него на пути, ведь он уже не в состоянии удержать зверя. Не то, чтобы в его положении и с таким перечнем непростительных грехов стоило переживать о новых жертвах, но, если есть хоть малейшая возможность уменьшить кровопролитие вокруг себя, нет - кровопролитие, устроенное им самим, он хотел бы попытаться. Да, для него уже давно нет надежды на путь назад, и человеком ему уже никогда не стать, но нечто вроде упрямой гордости не позволяло сорваться окончательно. Поэтому неназванный сначала шагал быстро, а потом брёл, почти не разбирая дороги, шатаясь и спотыкаясь, когда проклятие, раздирающее тело и разум изнутри, возобновило попытки прорваться. Он чувствовал, как деформируются его кости, как плоть бугрится под влиянием пробуждённого Изобилия. Ему отчётливо, во всех неприглядных и болезненных подробностях, мерещилось, будто тонкие ветви пробивают кожу и покрывают всё тело, чудилось, будто золотистые листья гинкго закрывают глаза и забивают уши.
- Посмотри на себя, ты смешон и жалок! – заливался хохотом тот, другой Пожиратель Луны, рождённый из помешательства.
- Почему продолжаешь отвергать меня? Зачем тебе бороться? Просто уступи, и забудешь обо всём. Ты снова сможешь стать счастливым, отвергнув того, кто предал тебя, и друзей, которые не помогли в беде, – вкрадчиво нашёптывал голос, подозрительно похожий на его собственный, но искажённый настолько, что его звучание леденило кровь.
- Заткнись… заткнись, заткнись, заткнись! - заорал неназванный, тараня лбом ствол первого попавшегося дерева. И снова, и снова, и снова, пока не ощутил, как горячее течёт по лицу. - Я никогда тебя не приму! Понял меня, Шуху?! Так что захлопни злобную вонючую пасть, ублюдок! - он понятия не имел, какого на самом деле пола это непостижимая создание самой Яоши и применимы ли к подобным существам вообще такие критерии… однако, раз уж оно разговаривает с ним как мужчина, обращаться неназванный к нему будет так же.
Понимая, что одними лишь воплями делу не поможешь и мучителя не прогонишь, он выхватил меч, и осколочные клинок разделился на части. Неназванный схватил первый осколок и занёс над собой, намереваясь со всего размаха вогнать острый металл себе в грудь.

Столько раз неназванный представлял себе подобные слова, разве что обстоятельства всегда менялись. То дракон осознавал, что натворил, и раскаивался совершенно искренне и по собственному естественному выбору, то неназванный принуждал его к этому, то всё получалось как-то случайно. И, хотя голос, произносивший их в его воображении, звучал иначе - всё-таки оставался узнаваемым. И, если кто-то мог помочь ему сейчас одними только словами, то именно Пожиратель Луны. Даже такой, отвергающий себя, своё имя и прошлое, прячущийся за фальшивым обликом в глупой надежде, что так его будет сложнее узнать, а, значит, и грехи прошлого перестанут преследовать. Обычно это лишь подстёгивало жажду крови неназванного, желание медленно, со вкусом, с наслаждением терзать юношу и мучить, заставляя пережить всё то же, что сам мечник выдержал когда-то от рук Цзинлю. Она-то сделала всё, чтобы он запомнил каждый миг боли, каждый момент погружения на дно отчаяния, как будто бы требовала не только донести знание смерти до трёх избранных грешников, но и сотворить с ними то же самое, через что бывшая наставница, а теперь - ночной кошмар во плоти заставляла его пройти. Неназванный не понимал, почему Пожиратель Луны остался не только жив, но и на свободе, ведь именно он - главный виновник всего произошедшего, виновник того, что она не вернулась, что весь Лофу чуть не погиб, что Цзинлю сошла с ума, что сам неназванный стал таким, как теперь. Да, высокомерный глупец, каким он когда-то был, добровольно вызвался принимать участие в том плане, а, если выразиться точнее и без обиняков - в абсолютно безумной затее, не заметив, как измотан и сломлен был тот, в кого старый кузнец верил больше, чем в самого себя. Не заметив, что самое дорогое и важное для него существо не просто не нашёл истинного пути к спасению всех, кого обещал, но и вовсе несётся во весь опор к пропасти. Но именно Верховный Старейшина не справился, подвёл всех, в конечном счёте предал даже самого себя. Более того, высказав некогда желание прожить подольше, тот человек не такого поворота событий ожидал, он даже представить себе не мог, что его неосторожно высказанная мысль обернётся такими последствиями. Его истинной мечтой было остаться рядом с товарищами, каждый из которых относился к числу долгоживущих, но именно их-то он и потерял в первую очередь. Никого не осталось, а он, лишённый даже собственного настоящего имени, изгнанный из тех краёв, что заменили ему родину и стали настоящим домом, местом, куда всегда хочется возвращаться, обречён блуждать в поисках расплаты, чтобы потребовать её от тех, кто был в тот день запятнан злодеяниями вместе с ним, и в конечном счёте от самого себя.
Но дракон...именно эти слова и именно от него приглушили ненависть неназванного. В глазах, полных только боли, ярости, ненависти, причём не только той, наполовину внушённой чужой волей, но и его собственной, и не только к самому Пожирателю Луны, но по большей части вовсе к самому себе, мелькнул проблеск чего-то осознанного. Хотя говорить, что неназванный вернулся к настоящему себе, было ещё слишком рано, он больше напоминал того, кто продолжает захлёбываться во вздымающихся к самим небесам волнах шторма, но уже вслепую нащупал брошенную ему спасательную верёвку, благодаря которой, если он вцепится достаточно крепко и не отпустит до самого конца, его смогут понемногу вытянуть на безопасный берег.
- Ты... настоящий... - шепчет неназванный, ведя ладонями по чужой спине. - Я... верю тебе...
Хотя здравый смысл - здравствуйте, с возвращением, сколько лет не виделись, вас уже и не ждали, - не просто шептал, а кричал во всю глотку, что он не должен подпускать, нельзя доверяться тому, кто уже однажды доказал, насколько этого не заслуживает. Мечник отверг сомнения и страхи, он прижался лишь теснее к молодому дракону, пряча лицо на плече, таком знакомом-незнакомом. Тело Иньюэ было тёплым, живым, вполне материальным, оно не растворялось в воздухе и не превращалось ни в какое чудовище прямо у неназванного в объятиях. И на мгновение ему померещилось, что его Старейшина снова рядом, и не было этой бездонной пропасти разлуки между ними, это Дань Фэн говорит ему, что больше не покинет.
- Я ждал... мне так тебя не хватало... - доверчиво признаётся неназванный, сейчас больше напоминая потерянного и вновь нашедшегося ребёнка, чем взрослого мужчину. - Прости... прости меня...
Он даже и сам не понимает толком, за что просит. Не за нападения и попытки убить, просто не будучи в состоянии их достаточно чётко и ясно сейчас вспомнить. Не за обман - он никогда и ни в чём не солгал Иньюэ, просто в нём не осталось ничего из того, что связывало их прежде, ничего, кроме горечи и злости, обильно перемешанных с разочарованием во всём и всех вокруг, начиная в первую очередь с собственной никчемной персоны. Может быть, за то, что в очередной раз оказался так слаб и вновь нуждается в помощи, в утешении, в защите. Что так легко ломается под влиянием Мары - и ему плевать, что эта болезнь является таким противником, которого ещё никто и никогда не побеждал. Когда-то он стал великим ремесленником, потом - величайшим ночным кошмаром для многих, кто отправлялся в погоню за его головой, но и тот, и другой так и остались отчасти тем мальчишкой, которому помогал прогонять жуткие ночные тени за окном красивый и величественный древний дракон, сидящий рядом и крепко держащий за ладошку, чтобы она больше не дрожала.

Инсин подошёл к двери со своей стороны и положил ладонь на её гладкую поверхность.  Пусть кузница видьядхара и отличалась от тех, к которым он привык на Чжумине и Лофу, за целый день трудов в качестве подмастерья он полностью освоился. И теперь, вспотевший и разгорячённый, никак не мог остановиться на полпути, ему всё ещё хотелось подарить незаконченным изделиям ещё один шанс на настоящую жизнь, в которой они будут приносить пользу. Так его воспитывал мастер Хуайянь - не бывает непригодных материалов, а любую испорченную вещь можно подвергнуть переплавке и воссоздать в новом, ещё более великолепном облике. Но, несмотря на то, как сосредоточен был ремесленник на тяжёлом, кропотливом процессе затеянной им работы, он не смог сдержать улыбки при мысли о том, что повелитель видьядхара пришёл за ним лично. Ему это льстило. Он вовсе не перепутал Дань Лина с Дань Фэном, но, если это один и тот же Пожиратель Луны в разных воплощениях - то, значит, всё ещё его возлюбленный, пусть и из тех времён, когда до настоящей встречи оставались целые столетия. И оттого Инсину искренне согревала сердце мысль, что этому Старейшине он, может быть, тоже понравится.
Инсин бы охотно заполучил себе все девяносто с лишним инкарнаций великого лазурного дракона, если бы только это было возможно. Ему всегда, с того самого момента, как он осознал, что влюбился - окончательно и бесповоротно, была невыносима мысль о том, что на небосводе Пожирателя Луны он пронесётся лишь короткой, мимолётной вспышкой, подобной падающей звезде или комете, роскошной, но, увы, появляющейся лишь раз за всю вечность в определённом отрезке огромного космоса. И пусть его называют излишне высокомерным или даже вовсе законченным эгоистом - он не желал, он отказывался исчезать.
- Верховный Старейшина, можете ли вы мне довериться? Если вы это сделаете - обещаю, я вас не разочарую, - проговорил он обычно не свойственным ему мягким тоном, который до сих пор доводилось слышать лишь Дань Фэну. - Я никогда не подведу и не обману вас, но вы... лорд Дань Лин, я прошу вас не сомневаться в моих силах. Для меня это очень важно, и мастер, к которому вы меня назначили, разрешил.
В каждой из этих отвергнутых, незаконченных заготовок теплится частичка чужой души - того, кому не удалось воплотить свою идею, и теперь эти идеи, подобные выношенному часть положенного срока, но так и не рождённому дитя, страдали, не будучи в состоянии ни исчезнуть, ни реализоваться полностью. Для Инсина то, как они взывают к нему, буквально срывая тонкие слабые голоса - такой же настоящий звук, как голос Старейшины Дань Лина там, снаружи.  Он всегда видел суть, заключённую в бесформенных кусках никак не обработанного сырья или только лишь начатых заготовках. Для него оставалось лишь освободить её, как извлекают редчайший самоцвет из грубой тёмной толщи земной коры. Он стоит целое состояние, за него можно купить небольшую планету, но даже не сверкает, пока томится в своей тесной и душной ловушке, как не поёт вольная пташка, которой не посчастливилось угодить в плен маленькой, даже крылья толком не расправишь - не поместятся, клетки.
- Или вы... хотите посмотреть на меня за наковальней? Тогда я впущу вас, - сейчас в его тоне проскользнула лёгкая, едва ощутимая неуверенность. Но не в своих силах, не в том, что всё задуманное им получится, но будет ли Пожиратель Луны комфортно себя чувствовать в подобной обстановке.
Ведь, если на то пошло, чудесами называли только конечный результат стараний ремесленников, ведущие к нему промежуточные этапы интересовали мало кого, да и, признаться честно, не слишком-то красиво выглядели. Иногда стороннему наблюдателю вообще становилось непонятно, что происходит среди звона металла под ударами молота и сполохов пламени. То, что Дань Фэну нравилось наблюдать за ним в эти минуты, вовсе не значило, что и Дань Лину то же самое придётся по душе.

indent]Она несколько раз открывала и закрывала рот, собираясь что-то ещё сказать, выступить в собственную защиту, но не находилась со словами. Стелла всегда интуитивно понимала, как и кому нужно отвечать, как заступиться за более слабых и растерянных, но во имя собственной чести у неё не получалось вымолвить ни слова, тем более, что эту самую честь именно она же сама и уронила, ни больше и ни меньше, иначе содеянное ею не назовёшь. А в следующий раз что проиграет? Свой пропуск на Звёздный Экспресс? Или, может быть, голову? Вот уж точно невелика будет потеря, всё равно ведь пустая.
Ладно, не время сдаваться и опускать руки, ещё ведь не всё потеряно... нет-нет, вовсе не в том смысле, что нужно срочно потерять и всё остальное, как и доломать то, что ещё не испорчено, конечно же. Но разве становление Первопроходца не заключается в том, чтобы, падая, вновь подниматься, сильнее, чем прежде, осознавая свои слабости, недостатки и ошибки, обучаясь на них и никогда больше не допуская? По крайней мере нечто подобное наверняка бы произнёс в её поддержку господин Янг.
- Я попрошу, моё основное оружие всё ещё бита, - в конечном счёте Стелла не нашла ничего лучшего, чем зацепиться именно за это. - Но, Дань Хэн, как мы его вернём? Ты же не собираешься их избивать до полусмерти?
Конечно, характер и репутация дракона в её глазах оставляли желать лучшего, но она-то в курсе, как он прибил мудрейшего видьядхара Таожаня копьём к стене, будто бабочку на иглу насадил. Да и то, как многие их собеседники, приходившие не с самыми лучшими намерениями, стремительно давали заднюю, едва лишь дракон награждал их единственным строгим взглядом. Если уж быть совсем честной, Стелла не была до конца уверена, что он не поступит точно так же и с ней, оттого и мялась так долго у дверей архива. Убивать не убьёт, конечно, но его копьём можно вообще-то огреть и плашмя.
- Мне правда стыдно, Дань Хэнчик, - покаянно бормочет она, глядя в спину идущего впереди юноши.
Почему ей самой не пришла в голову такая мысль, притом-то, что обычно Стелла не только за словом в карман не лезла, но и подраться тоже была не прочь? Тем более, что, если верить Сампо, а конкретно в этом вопросе он солгал вряд ли, они не играли честно и не соблюдали собственные правила... очень просто: в помещении вокруг было слишком много народа, и начни она потасовку, почти наверняка кто-то непричастный пострадал бы. А, даже если нет - совершенно точно в негодность пришла бы мебель, и ей пришлось бы возмещать ещё и это. Не то, чтобы Безымянные отличались бедностью, но и сорить деньгами направо и налево не входило в их привычки. Она всё-таки не Авантюрин, чтобы позволять себе подобные выходки. Он мог хоть всю гостиницу снести в пылу противостояния, а потом вывалить гору золота с личного счёта на ремонт, но она же не из КММ. Они оттого и Безымянные, что должны оставаться скромными, не искать нарочно ни славы, ни проблем, лишь протягивать руку помощи тем, кто в ней нуждается на их пути.