— И почему именно я?

Вопрос, который Дань Хэн задавал себе уже, кажется, раз десятый за последние полчаса, с того самого момента, как они со Стеллой сошли с Экспресса и оказались внутри дрейфующего торгового комплекса, медленно вращавшегося среди космической пустоты. Снаружи он напоминал очередную безвкусную станцию снабжения, но внутри неожиданно отдавал чем-то до боли знакомым: вытянутые арки, золотистые панели, фонари с мягким янтарным светом и многоярусные переходы, соединённые подвесными мостами. Кто бы ни проектировал это место, вдохновлялся он кораблями Альянса Сяньчжоу слишком явно.

Дань Хэн бывал здесь раньше. Правда, те поездки мало походили на то, что происходило сейчас. С Химеко всё было просто: она заранее знала, куда идёт, что хочет купить и сколько готова потратить. Вельт и вовсе воспринимал подобные вылазки как нечто между исследованием и тихой прогулкой. Они оба двигались уверенно, не задерживались у витрин дольше необходимого, а самого Дань Хэна использовали в основном как спутника, способного донести коробки и вовремя напомнить, что поезд отправляется через час. Тогда ему почти не приходилось участвовать. Сейчас же. Сейчас всё выглядело так, будто его неожиданно назначили ответственным за стихийное бедствие.

Почему не Март?

Мысль возникла снова — короткая, почти раздражённая. Хотя ответ он прекрасно знал. Если отправить сюда Стеллу вместе с Март 7, они либо скупят половину торгового центра, либо ввяжутся в конкурс с сомнительным призовым фондом, либо притащат на Экспресс десять коробок бесполезного хлама, искренне считая это необходимым. А возможно, всё сразу. Дань Хэн едва заметно выдохнул и опустил взгляд вниз.

Стелла держалась рядом — слишком рядом. Тонкие пальцы цеплялись за край его рукава так, будто стоило ему исчезнуть, и её немедленно унесёт этим бесконечным потоком людей, света и шума. Обычно спокойные золотые глаза сейчас растерянно метались по сторонам, цепляясь то за голографические вывески, то за витрины, то за проходящих мимо посетителей самых разных рас.

Она выглядела… потерянной. Не как Первопроходец, прошедший через катастрофы, Стеллароны и чудовищ. Скорее, как ребёнок, которого внезапно оставили одного посреди огромного озера, не объяснив, где берег и как вообще нужно плыть. И сейчас этим «берегом» почему-то оказался он.

— Смотря что именно ты ищешь, — спокойно произнёс Дань Хэн. Он осторожно отвёл от своего рукава её пальцы, не резко, скорее мягко, чтобы не смутить ещё сильнее.

Взгляд скользнул по уровням торгового центра. Память услужливо восстанавливала расположение отделов. Верхние этажи занимали магазины интерьера: ткани, ковры, декоративные ширмы, подушки, мебель ручной работы. Ниже находились отделы освещения — от обычных ламп до абсурдно дорогих дизайнерских светильников, выглядевших как произведения искусства. Ещё ниже располагалась техника, а первые этажи и вовсе были забиты мелочами всех возможных видов. Без системы здесь терялись даже опытные покупатели.

— Ты ведь хотела что-то конкретное, — добавил он уже тише. Это не было вопросом. Скорее попыткой помочь ей зацепиться хоть за какую-то мысль. Дань Хэн терпеливо ждал.

Вокруг них шумел торговый центр: где-то играла музыка, над головами проносились платформы доставки, из ближайшей лавки доносился запах сладких специй и свежей выпечки. Люди проходили мимо, сталкивались плечами, смеялись, спорили, торговались. Слишком много всего сразу.

— Если сложно понять сейчас, — наконец произнёс он, — на цокольном уровне есть кафе. Можем сначала спуститься туда. — Произносит Дань Хэн и с неожиданной ясностью понимает одну вещь. Он не раздражался. Ни от медлительности Стеллы, ни от того, что вместо спокойного вечера получил обязанность сопровождать человека, который явно не умел ориентироваться в подобных местах. Наоборот. Почему-то ему хотелось остаться рядом, пока в её взгляде не исчезнет эта растерянность. Хотелось, чтобы она перестала так судорожно искать, за что можно ухватиться. И это осознание тревожило его куда сильнее, чем сама поездка.

На этой крыше они уже много раз — сотен, как ей казалось, а, может быть, и тысяч, — смотрели на безграничное звёздное небо, с его множеством возможностей и невысказанных обещаний. Благодаря этому зрелищу, наверно, единственному, что всегда будет в её жизни неизменным, Стелла чувствовала себя той, кем ей всегда так хотелось быть: свободной, счастливой и лёгкой-лёгкой. Не чувствовать на своих плечах груз никакой миссии, не думать постоянно, что от неё и её решений зависят другие, не колебаться перед выбором, уже слишком хорошо зная, что хорошего варианта может и вовсе не быть, и всё, что ей остаётся — это определиться с одним из плохих.
Она так любила здесь бывать, но сегодня поднимается в последний раз. У неё, может быть, появится другая крыша и другое небо, далеко-далеко отсюда, другие лица вокруг и другие имена. Именно их она и будет называть семьёй, а тех, кто всё это время оставался рядом и поддерживал её, даже не узнает, встретив на улице.
И Светлячка тоже ждёт подобная судьба. Увы, она не станет исключением. И Стелла тяжело выдыхает, тщетно пытаясь избавиться от тяжести на душе и на сердце. От того гнетущего, давящего, что скопилось там и не позволяло ей улыбнуться, как обычно. Она всегда умела найти правильные слова, подход к каждому, умела быть и жёсткой, и мягкой, когда это требовалось, но как быть теперь, когда ни одно объяснение, ни одно сожаление не могли изменить того факта, что ей предстоит разбить ещё одно сердце? И, если Серебряный Волк казалась достаточно легкомысленной и легко отходящей от потерь, а Блэйд, напротив, выглядел как человек, не способный по-настоящему привязаться ни к кому из них, то Светлячок... если бы можно было, Стелла взяла бы её с собой, но уже слишком хорошо понимала — для самого дорогого человека место там, куда она отправится, не предусмотрено. Им необходимо оставаться каждый там, где уготовано сценарием, и выполнить роли, пусть и отчасти связанные, но всё же отдельные.
Стелла не понимала, какую маску ей сейчас лучше всего стоит примерить — искренне считая, что её настоящее лицо сейчас никому не понравится, особенно той, для кого ей хотелось запомниться сияющим светоносным образом, несущим надежду. Надежду на то, что даже у сломанного оружия погибшей империи есть кто-то, кому она нужна. Надежду, что в чьих-то глазах она — вовсе не приложение к собственному меху, чьё существование необходимо поддерживать, потому что боевая оболочка без неё функционировать не способна.
И всё-таки... всё-таки солгать Светлячку она не способна. Кому угодно, если на то возникнет необходимость, но только не этой яркой искорке, будто бы случайно когда-то пойманной во мраке и из мрака спасённой. На самом деле Стелла искренне верила, что Сэм сияет гораздо ярче, чем она сама — у неё, если быть совсем уж честной с окружающими и собой, свет-то как раз, скорее, отражённый. Отражённый именно от таких людей, как Светлячок. И в этом переспорить её никому бы не удалось. Не может по-настоящему озарять чужие судьбы кто-то, пустой внутри, как она. Сосуд, предназначенный для определённых целей, замкнутый сам на себя, одинокий. Сосуд, содержимым ещё не наполненный, лишь ожидающий своего часа. Сосуд, которому вовсе не стоило начинать испытывать интерес к чему или кому бы то ни было, но она, общаясь с людьми, даже такими искалеченными и необычными, как Охотники за Стелларонами, чересчур уж уподобилась им.
Но ей всё-таки нужно что-то сказать. Что-то, что позволит лучшей в мире девушке не превратиться в пустую оболочку, утратившую всякий смысл существования. Они были близки, слишком близки, как бы Стелла ни напоминала себе, что ей нельзя настолько привязываться, и ни пыталась держаться холодно и отстранённо... надо было брать уроки у Блэйда, пока имелась такая возможность — от этой мысли она даже усмехнулась. До какой же степени она отчаялась, если характер Блэйда начал казаться ей приятным. Точнее, нет, не приятным вовсе, но подходящим — образцом для подражания. А ведь всегда пыталась растормошить это угрюмое облако либо ворчания, либо оглушительного молчания, в котором слышалось и ощущалось куда больше, чем если бы он ругался или горевал.