— И почему именно я?

Вопрос, который Дань Хэн задавал себе уже, кажется, раз десятый за последние полчаса, с того самого момента, как они со Стеллой сошли с Экспресса и оказались внутри дрейфующего торгового комплекса, медленно вращавшегося среди космической пустоты. Снаружи он напоминал очередную безвкусную станцию снабжения, но внутри неожиданно отдавал чем-то до боли знакомым: вытянутые арки, золотистые панели, фонари с мягким янтарным светом и многоярусные переходы, соединённые подвесными мостами. Кто бы ни проектировал это место, вдохновлялся он кораблями Альянса Сяньчжоу слишком явно.

Дань Хэн бывал здесь раньше. Правда, те поездки мало походили на то, что происходило сейчас. С Химеко всё было просто: она заранее знала, куда идёт, что хочет купить и сколько готова потратить. Вельт и вовсе воспринимал подобные вылазки как нечто между исследованием и тихой прогулкой. Они оба двигались уверенно, не задерживались у витрин дольше необходимого, а самого Дань Хэна использовали в основном как спутника, способного донести коробки и вовремя напомнить, что поезд отправляется через час. Тогда ему почти не приходилось участвовать. Сейчас же. Сейчас всё выглядело так, будто его неожиданно назначили ответственным за стихийное бедствие.

Почему не Март?

Мысль возникла снова — короткая, почти раздражённая. Хотя ответ он прекрасно знал. Если отправить сюда Стеллу вместе с Март 7, они либо скупят половину торгового центра, либо ввяжутся в конкурс с сомнительным призовым фондом, либо притащат на Экспресс десять коробок бесполезного хлама, искренне считая это необходимым. А возможно, всё сразу. Дань Хэн едва заметно выдохнул и опустил взгляд вниз.

Стелла держалась рядом — слишком рядом. Тонкие пальцы цеплялись за край его рукава так, будто стоило ему исчезнуть, и её немедленно унесёт этим бесконечным потоком людей, света и шума. Обычно спокойные золотые глаза сейчас растерянно метались по сторонам, цепляясь то за голографические вывески, то за витрины, то за проходящих мимо посетителей самых разных рас.

Она выглядела… потерянной. Не как Первопроходец, прошедший через катастрофы, Стеллароны и чудовищ. Скорее, как ребёнок, которого внезапно оставили одного посреди огромного озера, не объяснив, где берег и как вообще нужно плыть. И сейчас этим «берегом» почему-то оказался он.

— Смотря что именно ты ищешь, — спокойно произнёс Дань Хэн. Он осторожно отвёл от своего рукава её пальцы, не резко, скорее мягко, чтобы не смутить ещё сильнее.

Взгляд скользнул по уровням торгового центра. Память услужливо восстанавливала расположение отделов. Верхние этажи занимали магазины интерьера: ткани, ковры, декоративные ширмы, подушки, мебель ручной работы. Ниже находились отделы освещения — от обычных ламп до абсурдно дорогих дизайнерских светильников, выглядевших как произведения искусства. Ещё ниже располагалась техника, а первые этажи и вовсе были забиты мелочами всех возможных видов. Без системы здесь терялись даже опытные покупатели.

— Ты ведь хотела что-то конкретное, — добавил он уже тише. Это не было вопросом. Скорее попыткой помочь ей зацепиться хоть за какую-то мысль. Дань Хэн терпеливо ждал.

Вокруг них шумел торговый центр: где-то играла музыка, над головами проносились платформы доставки, из ближайшей лавки доносился запах сладких специй и свежей выпечки. Люди проходили мимо, сталкивались плечами, смеялись, спорили, торговались. Слишком много всего сразу.

— Если сложно понять сейчас, — наконец произнёс он, — на цокольном уровне есть кафе. Можем сначала спуститься туда. — Произносит Дань Хэн и с неожиданной ясностью понимает одну вещь. Он не раздражался. Ни от медлительности Стеллы, ни от того, что вместо спокойного вечера получил обязанность сопровождать человека, который явно не умел ориентироваться в подобных местах. Наоборот. Почему-то ему хотелось остаться рядом, пока в её взгляде не исчезнет эта растерянность. Хотелось, чтобы она перестала так судорожно искать, за что можно ухватиться. И это осознание тревожило его куда сильнее, чем сама поездка.

На этой крыше они уже много раз — сотен, как ей казалось, а, может быть, и тысяч, — смотрели на безграничное звёздное небо, с его множеством возможностей и невысказанных обещаний. Благодаря этому зрелищу, наверно, единственному, что всегда будет в её жизни неизменным, Стелла чувствовала себя той, кем ей всегда так хотелось быть: свободной, счастливой и лёгкой-лёгкой. Не чувствовать на своих плечах груз никакой миссии, не думать постоянно, что от неё и её решений зависят другие, не колебаться перед выбором, уже слишком хорошо зная, что хорошего варианта может и вовсе не быть, и всё, что ей остаётся — это определиться с одним из плохих.
Она так любила здесь бывать, но сегодня поднимается в последний раз. У неё, может быть, появится другая крыша и другое небо, далеко-далеко отсюда, другие лица вокруг и другие имена. Именно их она и будет называть семьёй, а тех, кто всё это время оставался рядом и поддерживал её, даже не узнает, встретив на улице.
И Светлячка тоже ждёт подобная судьба. Увы, она не станет исключением. И Стелла тяжело выдыхает, тщетно пытаясь избавиться от тяжести на душе и на сердце. От того гнетущего, давящего, что скопилось там и не позволяло ей улыбнуться, как обычно. Она всегда умела найти правильные слова, подход к каждому, умела быть и жёсткой, и мягкой, когда это требовалось, но как быть теперь, когда ни одно объяснение, ни одно сожаление не могли изменить того факта, что ей предстоит разбить ещё одно сердце? И, если Серебряный Волк казалась достаточно легкомысленной и легко отходящей от потерь, а Блэйд, напротив, выглядел как человек, не способный по-настоящему привязаться ни к кому из них, то Светлячок... если бы можно было, Стелла взяла бы её с собой, но уже слишком хорошо понимала — для самого дорогого человека место там, куда она отправится, не предусмотрено. Им необходимо оставаться каждый там, где уготовано сценарием, и выполнить роли, пусть и отчасти связанные, но всё же отдельные.
Стелла не понимала, какую маску ей сейчас лучше всего стоит примерить — искренне считая, что её настоящее лицо сейчас никому не понравится, особенно той, для кого ей хотелось запомниться сияющим светоносным образом, несущим надежду. Надежду на то, что даже у сломанного оружия погибшей империи есть кто-то, кому она нужна. Надежду, что в чьих-то глазах она — вовсе не приложение к собственному меху, чьё существование необходимо поддерживать, потому что боевая оболочка без неё функционировать не способна.
И всё-таки... всё-таки солгать Светлячку она не способна. Кому угодно, если на то возникнет необходимость, но только не этой яркой искорке, будто бы случайно когда-то пойманной во мраке и из мрака спасённой. На самом деле Стелла искренне верила, что Сэм сияет гораздо ярче, чем она сама — у неё, если быть совсем уж честной с окружающими и собой, свет-то как раз, скорее, отражённый. Отражённый именно от таких людей, как Светлячок. И в этом переспорить её никому бы не удалось. Не может по-настоящему озарять чужие судьбы кто-то, пустой внутри, как она. Сосуд, предназначенный для определённых целей, замкнутый сам на себя, одинокий. Сосуд, содержимым ещё не наполненный, лишь ожидающий своего часа. Сосуд, которому вовсе не стоило начинать испытывать интерес к чему или кому бы то ни было, но она, общаясь с людьми, даже такими искалеченными и необычными, как Охотники за Стелларонами, чересчур уж уподобилась им.
Но ей всё-таки нужно что-то сказать. Что-то, что позволит лучшей в мире девушке не превратиться в пустую оболочку, утратившую всякий смысл существования. Они были близки, слишком близки, как бы Стелла ни напоминала себе, что ей нельзя настолько привязываться, и ни пыталась держаться холодно и отстранённо... надо было брать уроки у Блэйда, пока имелась такая возможность — от этой мысли она даже усмехнулась. До какой же степени она отчаялась, если характер Блэйда начал казаться ей приятным. Точнее, нет, не приятным вовсе, но подходящим — образцом для подражания. А ведь всегда пыталась растормошить это угрюмое облако либо ворчания, либо оглушительного молчания, в котором слышалось и ощущалось куда больше, чем если бы он ругался или горевал.

- Кто... - начинает было Блэйд, но осекается, и по двум причинам.
Во-первых, он моментально осознаёт, не разумом, но никогда не подводившим его чутьём бывалого травленого животного - у них нет ни одной лишней минуты на разговоры. Во-вторых... ему уже не требуются объяснения Байлу, он ощущает всем содрогающимся от жути, голода, нетерпения нутром, он знает, кто приближается по следам малышки. Среди всех звёзд и планет второй такой не существует.
И хорошо. Вселенная бы не выдержала двух.
- Уведи госпожу Байлу, Дань Хэн, - Блэйд просит, но звучит это коротко, сухо, чётко, как приказ. Хотя мечник уже и понимает, что прятать девочку слишком поздно, сдаваться так легко он не собирается.
Он не хочет, чтобы ребёнок увидела его таким, каким он может стать в присутствии - нет, из-за присутствия Цзинлю. Да и Дань Хэну такое видеть, пожалуй, не следует. Блэйд почти уверен, что на этом этапе их... примирения? Союза? Шанса, данного друг другу? Временного? Постоянного? - дракон примет его любым, со всей той тьмой, от которой мечнику уже не избавиться и не отмыться. Но... но до конца не убеждён. Увидеть ужас, ненависть или презрение в серых глазах юноши Блэйд боится. По-настоящему боится, хотя, казалось, это чувство совершенно ему не знакомо, в этой новой жизни он до сих пор был искренне убеждён, что способен на истинный страх не больше, чем Кафка. Два таких вот травмированных и ужасающих чудовища - о, да, они более чем стоят друг друга.
Оказывается, его душа умерла ещё недостаточно, чтобы похвалиться безупречной, отточенной, как его безотказный осколочный клинок, бесчувственностью. Он убивал её старательно, методично, безжалостно - и всё ещё она сопротивлялась. Трепыхалась, сволочь, отдал бы кому, да никто не возьмёт подобный мусор.
Сердце ускоряется, мечется наполовину панически (это она, та самая) - наполовину ликующе (это она, та самая!) в чересчур тесной грудной клетке, перегоняет липкую и сладкую отраву Изобилия по венам, бьёт в виски воспалённым импульсом боли, Блэйд тяжело, утробно дышит, ногти глубоко входят в кожу там, где лоб переходит в чёлку. Он вспоминает - трое должны заплатить, и ты одна из них, Цзинлю. Он не хотел так, это противоречило всей его природе, но что уж там - к моменту, когда она начала его обучать, его природа уже была осквернена так, что терять осталось нечего. Он вспоминает то, в чём поклялся ей однажды, как она и хотела, вырезая на его плоти донеси до них знание, каково это - умирать. Хотя после того они встречались ещё несколько раз, и в нём уже не осталось ни воли, ни решимости исполнить обещанное. В вечной борьбе, заведомо проигранной, но по-прежнему упрямой борьбе против Мары за собственный рассудок и своё «я» Блэйд утратил силы и желание мстить, всё, что сохранилось в его почти пустой оболочке, лишь внешне напоминающей человека - это готовность умереть, и он не сражался ради победы.
Он понял, почему никогда не мог одолеть Цзинлю - ему не за что было противостоять ей не на жизнь, а на смерть. Пока он ещё оставался смертным ремесленником Лофу Сяньчжоу, у него не получалось относиться к ней как к врагу, он понимал, что в любом случае всё закончится тем, что они встретятся с остальными и всей компанией завалятся пировать и выпивать. Будучи разбитым в пух и прах тогда, Инсин совершенно ничем не рисковал и ничего не терял, кроме малой толики собственного самолюбия, но Цзинлю, великая Мастер Меча, стояла настолько высоко в его глазах, что проиграть ей ему было даже не обидно. Затем... затем лишённый имени изгнанник просто не мог сопротивляться в том состоянии, в котором она его нашла. И, наконец, во время той встречи остатков Квинтета на Лофу Блэйд мечтал лишь поскорее умереть, воспользовавшись случаем попросить ту, кто, как он думал, единственная обладала достаточной силой, чтобы уничтожить мерзость, обитающую в его теле и не позволяющую ему сдохнуть.
У него до сих пор всякий раз при столкновении с ней полностью отсутствовала настоящая мотивация побеждать. Худшее оружие для воплощения наказания грешников Цзинлю выбрать просто не могла.
Теперь позади него стоят два живых существа, ради которых он воспрянул духом и вновь был готов пробудить зверя - но на сей раз не сдаваться на милость первобытного безумия и кровавой одержимости, а управлять монстром, нацепив на шею беснующегося хищника строгий ошейник, посадив на стальной поводок и жесткой рукой направляя туда, куда ему, Блэйду, нужно, не наоборот.
Но взгляд свой он тут же подавляет, вынуждая погаснуть. Ещё рано, слишком рано, ребёнок и Дань Хэн слишком близко, Блэйд не готов рискнуть ими. Пока что необходимо сдержаться, оставаясь почти на пределе, но не переходя черту.
Он отводит руку от лица, от головы, медленно-медленно, и кажется, что это стоит ему таких же усилий, как когда-то давно в кузнице - проворачивать тяжёлый рычаг, напрягая все мускулы, обливаясь потом. И, хотя внешне это почти незаметно, стоящему рядом Дань Хэну наверняка видно, как вздувается жилка на лбу, у дракона ещё и ракурс для этого удобный. Под ногтями остаётся немного крови, но оставленные ими ранки на коже уже исцелились. Разве что кончики пальцев ещё чуть дрожат, как от нервного тика, что не в силах Блэйда подавить.
- Здравствуй, Цзинлю, - низкие нотки с хрипотцой в его голосе немного выдают, что он балансирует между двумя сторонами своей личности, пусть вторая и превращает его в не-себя, это тоже он, просто так удобно говорить, чтобы разграничить ту половину, которая ему нравится и за которую он до сих пор продолжает цепляться, и ту, другую, в которой для него никто не друг, не сват, не брат, и он - бездумная и бездушная машина для убийства. - Не ожидал, что мы вновь встретимся так скоро, - Блэйд цедит сарказм будто каплями сквозь частое сито. - Вижу, здоровье всё ещё не подвело тебя, - а это уже сказано таким тоном, на который обычно принято отвечать что-нибудь вроде «не дождётесь» и производных от него.
Заговорить ей зубы - без вариантов, как и отвлечь внимание. Она - чётко нацеленная, как стрела Повелителя Небесной Дуги, всегда чётко понимает, что ей нужно и чего она хочет добиться. Любые препятствия на пути эта женщина способна смести и не заметить, как ураган сносит невесомые семена одуванчиков, как горный обвал хоронит маленькую деревеньку у подножия. Кроме того, они, вероятно, оба уже осточертели с ней друг другу. Ещё невесть сколько веков назад. Так что Блэйд просто выдаёт что на ум первым приходит, ни на какой ответ особенно не рассчитывая.

Молчание затянулось - Блэйд из чувства такта притворился, что не услышал момента слабости Светлячка. Он лишь сел рядом с ней прямо на холодную, гладкую поверхность крыши, напоминая огромного ворона, вестника смерти, тления и разрушения, того, кто появляется лишь там, где должна пролиться кровь, чтобы прокричать пресловутое «nevermore». Вот только эта жуткая птица невероятно устала и мечтает лишь об одном - чтобы всё наконец закончилось, раз и навсегда, так или иначе. Блэйд сам по себе даже не был так уж против той катастрофы для Вселенной, которую предвидел Элио и начал собирать Охотников за Стелларонами, чтобы предотвратить подобный финал. Уничтожение всего и вся означает ведь, что и его тоже не будет, и их донельзя усложнившихся и никак не обретающих развязку отношения с Пожирателем Луны. В крушении всего бытия и обнулении сущего каждое живое существо станет равным всем остальным. Не останется богатых и бедных, грешных и праведных, отчаявшихся и счастливчиков. Можно сказать, это идеальная справедливость.
Блэйд с таким видом, будто тремор ладоней его вовсе не беспокоил, неторопливо разлил кофе по чашкам с такой методичностью, как если бы наивно уповал: занятие каким-то конкретным делом отвлечёт его от самого себя, от того, что пожирает его изнутри и никогда не останавливается.
- Знаешь, я завидую тебе.
Он произнёс это коротко, рублено, сухо, голосом тяжёлым, будто вес всех преступлений от сотворения времён.
- При следующей встрече тебе не придётся убивать её, а, если не получится, пробовать снова и снова, пока не добьёшься успеха. В её глазах, устремлённых на тебя, будет лишь непонимание того, кто ты такая, а не желание увидеть, как ты исчезнешь навсегда и оставишь её в покое. И, может быть, ты даже сможешь взять её за руку. Надеюсь, ты понимаешь, как много тебе дано.
Светлячок и Стелла вновь смогут стать друзьями или даже кем-то большим. Возможно, совсем ненадолго, на исчезающе короткие мгновения, но такая вероятность есть. Какая разница, что после этого упадёт великий занавес той самой сцены, на которой им приходится выступать до последнего вздоха. Все эти минуты важны, несмотря на их мимолётность - нет, благодаря этой мимолётности они и обретают ценность. Вечность стирает подобные вещи, ты становишься равнодушным ко всему, что когда-либо любил: прикосновение мягких рассветных лучей к лицу, дуновение лёгкого свежего ветерка, блюда и напитки, которые ты обожал. Даже если не пропадает вкус и не стираются цвета - еда становится пресной и служит лишь для поддержания функционирования оболочки, а все краски мира будто бы покрывает слой вековой серой пыли.
- У нас много общего с тобой. Тела, которые мы ненавидим, и то, что нас обоих уже много лет не должно существовать. И то, что мы оказались здесь от безысходности - Элио может быть уверен в нашей преданности, уже хотя бы потому что идти нам больше некуда. Но мы... мы с тобой почти противоположности при всех сходствах. Ты полна решимости победить во что бы то ни стало, а я - я уже давно проиграл.
Блэйд криво улыбнулся - но даже эта пародия на веселье, так похожая на издевку над самим же собой, сразу же исчезла.
- Она... причина, по которой ты так упрямо борешься со своей судьбой, не так ли?
Снова пауза, чтобы сделать глоток из чашки. Не потому что ему действительно хочется пить, скорее, он поступает как запрограммированный ауруматон: нужно опустошить термос до того, как кофе остынет, ведь в его приготовление вложены ресурсы, время и силы.
- Я и правда по-настоящему тебе завидую, - с этими словами Блэйд поднял взгляд вверх, будто пытаясь среди ночных небес узреть слабый отблеск пути, проложенного Звёздным Экспрессом.

Вечер медленно опускался на Лофу. Искусственное небо, еще недавно залитое ясным дневным светом, теперь постепенно меняло краски, окрашиваясь в глубокие золотисто-алые оттенки. Свет мягко скользил по крышам зданий, цеплялся за изогнутые края мостов и терялся среди темнеющих крон деревьев. В воздухе появилась легкая прохлада, едва ощутимая после дневного тепла, а вместе с ней — тихий шелест листвы, будто сам Лофу наконец позволял себе выдохнуть после долгого дня. Шум улиц постепенно стихал. Голоса торговцев смолкли, двери мастерских одна за другой закрывались, и звон инструментов, еще недавно наполнявший кварталы, теперь звучал лишь редкими отголосками. На смену деловой суете приходили негромкие разговоры, ленивый смех и тихий перезвон голосов гуляющих пар.

Вечер на Лофу всегда был другим. Совершенно не похожим на день. Днем здесь царили движение, обязанности, бесконечные отчеты, переговоры, решения, от которых порой зависели жизни тысяч людей. Каждый был занят своим делом, каждый куда-то спешил, торопясь выполнить возложенное на него предназначение. Но стоило искусственному солнцу начать клониться к горизонту, как будто невидимая рука снимала с Лофу тяжесть дневных забот. Появлялись улыбки и зажигались фонари. На улицах становилось больше тех, кто никуда не спешил. И вместе с прохладой в воздухе появлялись совершенно иные ароматы — сладкие, пряные, теплые. Из открытых окон тянуло свежезаваренным чаем, выпечкой и цветами, а откуда-то издалека доносился тонкий запах благовоний. Это было время, когда дела заканчивались. Или, если не заканчивались, без особых угрызений совести откладывались до следующего утра. Время для тех, кто хотел просто быть рядом. Время влюбленных.

Дань Фэн поднял лазурный взгляд от свитка. Несколько мгновений он продолжал смотреть на строки, будто надеялся найти в них хоть какую-то причину не отрываться от работы. Однако буквы уже давно перестали складываться в осмысленные слова. Усталость, накопившаяся за долгий день, наконец начала давать о себе знать. Старейшина тихо вздохнул. Отложив свиток, он поднялся из-за стола и подошел к распахнутому окну. Прохладный вечерний воздух коснулся лица, шевельнул длинные пряди волос. Дань Фэн позволил себе закрыть глаза всего на пару мгновений. А затем посмотрел в сторону комиссии по Ремеслам. Где-то там должен был заканчивать работу Инсин. По крайней мере, Дань Фэн очень на это надеялся. Именно на это надеялся. На самом деле он слишком хорошо знал мастера, чтобы всерьез рассчитывать на подобное.

Инсин мог сказать, что закончит через час, а затем провести за работой половину ночи, совершенно забыв о времени, еде и сне. Короткоживущий ремесленник. Человек, чье мастерство давно уже превосходило мастерство едва ли не большинства членов комиссии. И человек, которому это мастерство не прощали. Дань Фэн прекрасно видел завистливые взгляды. Слышал обрывки разговоров, перешептывания за спиной, едкие замечания, произнесенные с притворным безразличием. Видел, как некоторые из тех, кто должен был поддерживать талантливого мастера, старательно пытались поставить ему палки в колеса. То одно распоряжение задержат. То материалы внезапно окажутся недоступны. То работа, выполненная безупречно, будет подвергнута бессмысленным придиркам. Порой это было настолько очевидно, что даже смешно, если бы не было так мерзко.

Несколько раз Дань Фэн вмешивался. Незаметно. Осторожно. Так, чтобы Инсин даже не догадался о том, кто именно убрал очередное препятствие с его дороги. Старейшина не считал это чем-то особенным. Он просто не мог позволить чужой зависти уничтожить талант, который заслуживал того, чтобы его увидели.

Но чаще всего Инсин справлялся сам.  И, пожалуй, именно это нравилось Дань Фэну в нем больше всего. Упрямый и гордый. Не желающий склонять голову перед теми, кто пытался его сломать. Он всегда добивался своего. Иногда вопреки здравому смыслу. Иногда вопреки обстоятельствам. А порой — вопреки самому Дань Фэну. От этой мысли уголки губ Старейшины едва заметно дрогнули.

Инсин...

Человек, выросший буквально на его глазах. Когда-то — маленький, несносный мальчишка, который вечно пытался казаться взрослее, чем был на самом деле. Упрямый и отчаянно самостоятельный. Готовый спорить до хрипоты. Но стоило миру становиться слишком большим, слишком страшным или слишком жестоким, как за всей этой показной уверенностью проступала совсем другая сторона. Испуганная и ранимая. Та, которую Инсин старательно прятал от всех. Кроме него.

Дань Фэн помнил это слишком хорошо.

Помнил маленькую мастерскую, наполненную запахом раскаленного металла, угля и машинного масла. Помнил тусклый свет ламп, под которым Инсин засыпал прямо над работой, упрямо отрицая усталость до последнего. Помнил, как мальчишка, едва заслышав что-то пугающее, начинал цепляться за него, словно за единственное существо в целом мире, рядом с которым можно было перестать бояться. Иногда он засыпал прямо в кольце хвоста дракона. Неловко устраивался рядом, обнимал его за руку и, наконец, расслаблялся, словно только теперь мог позволить себе уснуть.

Дань Фэн тогда не знал, что делать. Сначала ему было неловко. Почти до смешного. Старейшина Лофу, драконорожденный, привыкший принимать решения за других, совершенно не представлял, как обращаться с испуганным ребенком. Он не умел утешать. Не знал, какие слова подобрать. Не понимал, что делать, когда маленькие пальцы крепче сжимали его руку. Но постепенно научился. Научился оставаться. Научился не задавать лишних вопросов. Научился просто обнимать. И петь. Тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть сон. Гимны, которые когда-то казались ему лишь частью старых традиций, неожиданно обрели совсем иной смысл.

Он пел их Инсину. До тех пор, пока дыхание ребенка не становилось ровным. До тех пор, пока напряжение не исчезало из маленького тела. До тех пор, пока сон окончательно не забирал его тревоги. И бывало, что Дань Фэн оставался в той небольшой мастерской до самого утра. Хотя мог уйти. Хотя должен был уйти. Хотя наверняка существовали десятки дел, которыми Старейшина Лофу обязан был заниматься вместо того, чтобы сидеть рядом со спящим ребенком.

Но он оставался. Потому что Инсин просил. А иногда даже не просил. Просто смотрел своими большими глазами и молча цеплялся за его рукав. Этого было достаточно. Воспоминание неожиданно согрело что-то глубоко внутри. На губах Дань Фэна появилась улыбка. Не та вежливая, отточенная годами, которую он позволял себе перед советом и подчиненными. Настоящая, теплая и живая. Почти болезненно светлая.

Он скучал по тому времени. Пожалуй, гораздо сильнее, чем хотел бы себе признаться. По маленькой мастерской. По запаху металла. По сонному ворчанию. По детским попыткам казаться взрослым. По тонким рукам, обхватывающим его за руку. По тому, как Инсин однажды, едва проснувшись, пробормотал, что Дань Фэн должен остаться еще на одну ночь. И еще одну. И еще. Старейшина тихо усмехнулся.

— Невыносимый... — Но в голосе не было ни капли раздражения. Лишь нежность. Слишком глубокая, чтобы ее можно было объяснить простым чувством ответственности. Дань Фэн еще несколько мгновений смотрел в сторону комиссии. А затем отступил от окна. С него было достаточно отчетов. Достаточно свитков. Достаточно решений, которые придется принимать завтра. Сегодня он хотел хотя бы несколько часов просто побыть Дань Фэном. А не Старейшиной. Кивнув самому себе, дракон покинул свои покои.

Стража немедленно выпрямилась. Дань Фэн лишь коротко махнул рукой, приказывая им оставаться на месте. Он давно уже не брал с собой сопровождение. Мудрейшие от этого были не в восторге. Его не раз предупреждали. Напоминали о безопасности. Говорили о долге, о положении. О том, что Старейшина не имеет права так беспечно относиться к собственной жизни. Дань Фэн выслушивал, иногда даже кивал. А потом продолжал поступать по-своему. Если честно, ему было все равно. Сегодня особенно. Он хотел тишины. Хотел ветра. Хотел просто пройтись по улицам Лофу, не слыша за спиной шагов охраны и не ощущая на себе десятков настороженных взглядов.

Неторопливо дракон пошел вперед. Лофу встретил его мягким вечерним шумом. Где-то неподалеку тихо щебетали птицы. Легкий смех разлетался по улице серебристым перезвоном. Мимо проходили жители — кто-то держал за руку любимого человека, кто-то нес домой покупки, кто-то остановился у небольшого уличного прилавка, выбирая сладости. Молодая пара тихо переговаривалась под цветущим деревом. Чуть дальше ребенок смеялся, пытаясь поймать светящийся лепесток, принесенный ветром. Дань Фэн замедлил шаг. Просто смотрел. Запоминал. В такие моменты особенно ясно становилось, ради чего все это. Ради чего нужны бесконечные отчеты. Ради чего принимаются тяжелые решения. Ради чего приходится сражаться. Ради чего они должны победить Изобилие.

Не ради славы. Не ради власти. А ради таких вот вечеров. Ради возможности человеку спокойно вернуться домой. Ради смеха детей. Ради влюбленных, которым не нужно оглядываться через плечо. Ради того, чтобы каждый житель Лофу — и не только Лофу — имел право на подобные мгновения. Право просто жить, любить и смеяться. Засыпать рядом с тем, кому доверяешь.

Дань Фэн едва заметно улыбнулся. И именно тогда заметил знакомую фигуру. Она сидела на ступенях неподалеку. Одинокая. Слегка ссутулившаяся. Слишком хорошо знакомая, чтобы можно было ошибиться.

Инсин.

Дань Фэн остановился. Несколько мгновений просто смотрел на него. Внутри что-то странно дрогнуло. Почти так же, как много лет назад, когда маленькая фигура, дрожащая после кошмара посреди ночи. Будто само воспоминание решило обрести плоть. Будто стоило Дань Фэну подумать о нем — и Инсин действительно появился перед ним. На губах дракона невольно появилась улыбка. Он медленно приблизился и остановился всего в шаге от кузнеца. Несколько мгновений молчал, разглядывая его. Вечерний свет ложился на лицо Инсина, подчеркивая усталость, оставшуюся после долгого дня. В его позе было что-то непривычно тихое. И Дань Фэну это не понравилось. Слишком хорошо он его знал. Инсин мог сколько угодно притворяться сильным, независимым и совершенно невозмутимым. Но Дань Фэн всегда замечал. По едва заметно опущенным плечам. По тому, как тот сжимал пальцы. По взгляду, который становился слишком задумчивым. По молчанию.

Дань Фэн чуть склонил голову. Голос его прозвучал негромко, мягко, почти шутливо — но за этой легкостью пряталась неподдельная забота.

— Что же печалит мастера Инсина? — Он сделал еще полшага, внимательно всматриваясь в лицо кузнеца. На мгновение лазурные глаза стали теплее. — Неужели нашлась задача, что вам не по силам? — В словах звучала легкая насмешка. Та самая, которую Инсин наверняка узнал бы из тысячи голосов. Но за ней было нечто большее. Невидимое для любого другого. Тихое обещание.

Я здесь.

Как и много лет назад. Когда весь мир казался слишком большим и страшным. Когда маленький мальчик цеплялся за его руку. Когда Дань Фэн еще не знал, насколько сильно однажды привяжется к этому человеку. Теперь перед ним сидел взрослый мастер. Сильный, упрямый и гордый. Но почему-то в этот вечер Дань Фэну снова хотелось просто остаться рядом. На случай, если Инсину снова станет страшно.