Маяк |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Маяк » Магический мир Дж.Роулинг » regnum reversum
hp ; regnum reversum`80 // dark au ; dystopia ; 21+
истина продолжает существовать, но ее все труднее удержать и все легче объявить чужой истерикой. в нынешнем мире, где смерть эквивалентна неосторожности, исчезновение - постыдному бегству (предательству), а сопротивление - угрозе порядка, недостаточно знать, где правда. нужно еще суметь доказать, что ты стоишь по одну сторону с ней, а не с теми, кто научился ее имитировать.
ARTHUR WEASLEY
33; ЧИСТОКРОВЕН; СОТРУДНИК МИНИСТЕРСТВА МАГИИ, СЕКТОР ПО БОРЬБЕ С НЕЗАКОННЫМ ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ИЗОБРЕТЕЕНИЙ МАГЛОВ; ОРДЕН ФЕНИКСА; МУЖ
JAMES NORTON OR ELSE
«у любой любви есть год спустя»
Артур высок, худ и угловат — его тело будто собрано из проволоки, добрых намерений и старых маггловских деталей, которые не состыковались идеально. Рыжие волосы, когда-то яркие, как пламя, теперь тронуты ранней сединой на висках — серебряные нити, которые Молли когда-то гладила пальцами, а теперь не замечает. Под глазами — синие круги, похожие на размытые чернильные кляксы, карта хронического недосыпа, которую не скроют никакие чары. Его мантия всегда в пятнах от смазки и заклинаний, из карманов торчат медные провода, резисторы, зачарованная отвёртка (украдена у маггловского механика в 1974-м, и он до сих пор чувствует лёгкую вину) и иногда — детские носки, которые он забрал в стирку и забыл отдать. У него длинные, цепкие пальцы с вечно грязными ногтями — руки человека, который трогает мир иначе, чем все. Он ощущает каждую деталь, каждый винтик, каждую неровность. Левая ладонь иногда подрагивает — с тех самых пор, как он сжимал маленькую холодную руку в больнице Святого Мунго. Он не говорит об этом. Никогда. Глаза у него добрые, но очень усталые — когда-то они смеялись, теперь чаще смотрят мимо. В них поселилась пустота человека, который слишком много раз просыпался посреди ночи с чужим именем на губах. Артур Уизли — человек, который разучился просить о помощи. Он привык, что его просят другие: Молли — быть дома, Орден — быть на задании, дети — быть отцом, Министерство — делать вид, что ничего не происходит. Между этими четырьмя требованиями он распят, как старый каркас для палатки, который вот-вот переломится под тяжестью собственной ткани. Он не герой. Он никогда не был героем. Он был тем, кто чинил тостеры и верил, что магглы интереснее драконов. А стал тем, кто чинит радиоприемники для Ордена, заливая их собственной кровью, когда порежется о проржавевший провод.zoloto — перевоплотиться
В час, когда Нора затихает (настолько, насколько может затихать дом с четырьмя живыми мальчишками и одним мёртвым, чьё имя никто не произносит), Артур стоит на пороге спальни. Он делает это каждую ночь. Луна дробится в стекле, и её осколки ложатся на лицо Молли, превращая его в маску незнакомки, которую он когда-то знал. Она спит, свернувшись калачиком вокруг огромного живота — шестого, ещё безымянного. На тумбочке, рядом с пустым флаконом из-под тонизирующего зелья, лежит оловянная ложка — единственное, что она взяла из дома родителей. Артур знает эту ложку на ощупь: он тысячу раз вертел её в руках, думая о том, как вытащить Молли из всего этого. Но он не знает, как вытащить себя.
Он хочет одного: испариться. Не навсегда. Не из трусости. А так, чтобы на пару часов сбросить с плеч бетонную плиту этой войны — доносы, тёмные метки, взгляды сослуживцев, которые не уверены, можно ли ему верить, и взгляд Молли, который когда-то был полон любви, а теперь полон тонизирующего зелья и глухой, застарелой боли.Он хочет, чтобы их файлы стёрли. Чтобы в папках с грифом «секретно» остались пустые листы. Чтобы они с Молли стали никем — для всех, кроме друг друга. Чтобы она снова пила не зелье, а вино, и смеялась так, как смеялась в той съёмной квартире в Лондоне, когда он жарил ей хлеб на палочке.
В его голове это всегда выглядит как рассвет в пять тридцать. Они сидят на краю мира — может быть, на скале над океаном, — и дождь падает в воду, сливаясь с ней. Так, как они когда-то сливались. До того, как родились дети. До того, как умер Перси. До того, как она начала пить зелье, а он начал исчезать.
zoloto — непроизошло
Утро в Норе — это хаос, который стал настолько привычным, что его уже не замечают. Кто-то орёт, кто-то плачет, кто-то превратил ложку в головастика. Молли стоит у плиты, помешивает кашу, и её движения отточены до автоматизма — годы, годы, годы. Артур садится за стол напротив неё. Между ними — две тарелки, чайник и пропасть, которую нельзя перепрыгнуть.Она поднимает глаза. Он смотрит в них ровно секунду, не больше. За эту секунду он успевает прочитать всё: усталость, гнев, потерянные мечты и тупое, вязкое чувство долга, которое держит их вместе лучше любых чар. Он делает шаг назад — в своей голове. Отодвигается, как от горячей плиты. Ничего не произошло.
Они уже так давно играют эту партию, что забыли правила. Будто бы нет войны. Будто бы его вчера не вызывали на допрос в Министерство — вежливый, ледяной допрос, после которого он полчаса отмывал руки, чувствуя грязь под ногтями. Будто бы её братья, Гидеон и Фабиан, не приходят к ужину с расцарапанными лицами и дикими улыбками людей, которые видели смерть вчера и готовы увидеть её завтра. Будто бы она не пьёт эту отраву каждое утро, чтобы не развалиться на части.
Будто бы их сын не умер.
Они не говорят о Перси. Это стало первым негласным правилом Норы: имя не произносят вслух. Не потому, что забыли — потому что каждое его произнесение разрезает Молли, как заклинанием Диффиндо. Но Артур видит его в ней каждый день. Артур знает, что Молли иногда хочет уйти. Не от него — от всего. От дома, от детей, от войны, от могилы под дубом.
«Ты всё ещё меня любишь?» — никогда не спросит Артур. Потому что боится ответа. А может, потому что знает его заранее. Она любит его так, как любят старый, протекающий дом: привычно, с раздражением на сквозняки, но без того жара, который когда-то заставил её сбежать из дома, выпрыгнув из окна на метле.
zoloto — эскимос
Нора — это дом. Но для Артура она часто становится льдиной. Он стоит посреди гостиной, слышит топот маленьких ног, звон посуды, крики «папа, смотри!», и всё это — далёкое, как радиосигнал с другой планеты. Его сыновья тянутся к нему, но он не всегда может ответить — потому что часть его уже откололась и уплыла. Министерство — вторая льдина. Там он разбирает зачарованные тостеры, чинит кипятильники, которые взрываются огнём, заполняет бумаги, зная, что их прочитают те, кто через неделю может прийти с обыском. Он улыбается коллегам, но за их спинами видит тени. Он чувствует, как мир сжимается, как кислород уходит. Орден — третья льдина. Там он не боец. Он — поддержка. Он не ходит в рейды, как Гидеон и Фабиан, — не потому что не умеет, а потому что Молли не переживёт ещё одного гроба. Он сидит в штабе, слушает сводки, чинит радио и переводит маггловские инструкции на руны, чтобы зашифровать сообщения. Он полезен — но не героичен. И каждый раз, когда он слышит, как братья Молли рассказывают о своих вылазках, он чувствует, как в груди ворочается чёрная, липкая зависть. Зависть к их свободе. К их праву умереть за идею. К тому, что они не обязаны возвращаться домой к флакону с зельем и могиле под дубом.
И он один. Посреди трёх льдин.
Артур часто уходит в сарай. Там, среди деталей и проводов, он садится на перевёрнутый ящик, кладёт руки на колени и смотрит в потолок. Немеют пальцы. Расширяются зрачки. Он не может позвать на помощь — потому что рядом с ним те, кому нужнее. Иногда, когда все засыпают, Артур идёт на кладбище. Он идёт к дубу, под которым похоронен Перси, и садится на траву, прямо на холодную землю. Он не разговаривает с сыном — потому что не знает, что сказать. Он просто сидит и смотрит на луну. В такие моменты он чувствует себя человеком, который упустил последний корабль.
Артур и Молли — это два человека, которые любят друг друга так сильно, что это любовь стала их тюрьмой. Они не могут уйти — и не могут остаться. Не могут простить — и не могут забыть. Каждый видит в другом собственное отражение: она видит в нём человека, который выбрал войну вместо семьи, а он видит в ней женщину, которая выбрала семью вместо себя. Она пьёт тонизирующие зелья, чтобы всё успеть. Он уходит в сарай, чтобы ничего не чувствовать. Она мечтает сражаться, а он мечтает спрятаться. Они оба задыхаются, но по-разному, и это различие делает их такими близкими и такими далёкими одновременно.
визуальные и текстовые маяки
Запахи: перегретый металл, старая смазка, мокрая шерсть, полынь (от зелья Молли), дым (от его мантии), земля с кладбища.
Звуки: тиканье сломанных часов, которые он никак не может починить, детский смех, стук дождя по жести сарая, тишина в спальне, где два человека лежат бок о бок и не касаются друг друга.
Привычки: теребить что-то в кармане (шестерёнку, провод, старую пуговицу), надолго замирать у окна, бессознательно проверять, на месте ли палочка, трогать левую ладонь (ту, что трясётся), смотреть на запад (туда, где Гидеон и Фабиан сражаются, а Молли хочет быть).
Фразы, которые он никогда не скажет вслух: «Я боюсь, что она умрёт»; «Я не знаю, люблю ли я её так, как раньше»; «Я хочу, чтобы всё кончилось»; «Мне жаль, что я не умер вместо него».
личные мотивы для игры
• Научиться смотреть в глаза Молли и не видеть там немого вопроса: «Почему ты не был с нами, когда он умирал?» — или, что хуже, увидеть там ответ, который он не готов принять.
• Понять, что она выбирает — остаться или уйти. И принять любой выбор. Даже если этот выбор разобьёт его на куски.
• Найти способ защитить оставшихся сыновей — даже если для этого придётся переступить через собственную гордость, идеалы или страх. Даже если для этого придётся предать Орден. Потому что он уже предал Перси. Один раз — достаточно.
• Перестать бояться, что Молли умрёт — от зелья, от войны, от тоски или от его собственного бездействия. Или хотя бы перестать просыпаться каждую ночь с этим страхом.
• Услышать голос, который позовёт его по имени — не «мистер Уизли», не «Артур», не «папа», а так, как звала Молли раньше, когда он был для ней не обязанностью, а выбором. Даже если этот голос прозвучит в последний раз.красивое
«MR. PINK»
33; HB/MB; PSYCHOBLIVIATOR; WHAT WAS YOUR NAME AGAIN?
BILL SKARSGARD
у мистера розового красивые глаза. магия пёрышком пролетает по затылку, мистер розовый смеётся невпопад. у долли сердце не каменное — краснеет, передавая напуганного маггла в руки обливиатора. у мистера розового за душой — ни рода, ни золота, ни кабинета, ни совести; нет её. хватает стажерку сектора за руку, подводит глаза в глаза. «смотри внимательно», как под взмахом палочки пустеет взгляд простака. будто выжгли мозаики кусок, изувечив свободу познания, и всё — рассыпалась карта исконного мира. господь, если жизнь — это лишь то, что мы помним, то этот маггл только что сдох; восхитительно легальное убийство. у мистера розового на дне зрачков — пылает костер инквизиции. долорес не знает в какие зеркала внимательно смотреть.
а потом уже выбора нет. долорес во сне улыбается, с рассветом перекраивает расписание смен. лишь бы увидеть ещё. ещё. ещё. коллекция пустых глаз калейдоскопом вдоль ниточки памяти кружится — медленно, не попадая в сердца такт. мистер розовый не замечает как будто, не мешает подглядывать, приглашает в первый ряд, впускает в свою манию; но не жизнь. сопротивляется яростно. «ты — это память твоя», под прицелом палочки такая хрупкая, по рецепторам рассыпается смехом опять. долорес так страшно страшно страшно // нравится всё это.
— у тебя глаза психопата, мой милый.
у мистера розового нет имени на страницах её мемуаров. безликие в своей анонимности чернила — не подчиняются магии забвения; не тлеют; оставляют лазейку. приоткрытую дверь. туманная каллиграфия привязанности выходит за поля нормы, влезает под ребра, заполняет лёгкие угольной жадностью, выступает на глазах алой паутиной рецидива. «смотри внимательно», как пуст и беспечен взгляд её отца. будто вскрыли жизнь нараспашку, засветив кинопленку разбитого детства, и всё — фиктивный осколок деменции завершает мозаику приговора. господь, если тюрьма — это там, где о тебе позабыли, то дом престарелых так похож на азкабан; очаровательно невинная казнь. у мистера розового на линиях ладони — преступная связь приглашения. долорес не замечает опасности в омуте соучастия.
а потом розовые очки слетают с глаз. вдребезги. «репаро» накладывает швы на трещины морали, «ревелио» обнажает синтетическую ущербность мнимой монархии разума. долорес наяву улыбается, на закате — смахивает с пергамента памяти пудровый бред. история исправляет сама себя без скальпеля магической амнезии — прицельная диктатура наточенного пера, безжалостная репрессия законопослушной психики. долорес выбирает забыть. перевернуть страницу. «ты — это имя твоё», с красной строки расцветает догмат триединства: деньги — власть — слава. долорес видит цель; ей больше не страшно // пока прошлое не вламывается в запертую дверь.
— здравствуй, д о л о р е с.
ah, shit.
here we go again.
► встретились как-то
два ред ой пинк флагаlawful & chaotic evil и погнали плясать друг другу психику на углях морально-этических дилемм твари мы дрожащие или справа налево имеем свои и чужие извилины, если бы мы знали что их ждет но мы не знаем (надеюсь или дурка или азкабан)
► долорес пока удобно не замечает дарк ауф и не успела занять четкую как контур помады позицию, так что можем или присоединиться к газлайтингу магмирового масштаба или справедливо возмутиться, что нас за идиотов держат и нарушают патент на промывку мозгов
► поскольку я "а" —абьюзерангел, доверяю тебе самостоятельно показать на кукле по причине какой у тебя фляга свистит, но мне бы очень хотелось, чтобы это НЕ было связано с членством вкпсс
► ну а для тех кто любит книшки с картинками есть доскакороче: мыПРИМЕР ПОСТАШкола завершается бесславно, дома встречает нищета, министерство наделяет властью лишь над убогим кладбищем леса. Горчащая пыль архивов, ущербная проза отчётов, острые края протоколов; порезы на шелке самооценки гадко саднят. Министерство никуда не спешит, своего счастья не видит: не помнит дальше первого слога, превращая кульминацию имени в мелодичное интро приказа. До_лли-принеси, до_лли-исправь, до_лли-передай; Долорес каждое утро в фонтан магического братства выбрасывает золоченую гордость, растягивая мышцы в лепреконской улыбке. К полуночи — ультиматум мыльных волн стирает живописное раболепие с лица: до_лли-утекай; в руины канализации. Долорес растворяет в пене помаду, в зеркало смотрит: всё проходит и это — тоже пройдёт; потерпи. За дверью хохочет раскатистый храп, истончая терпение.
Долорес понимала — будет нелегко: заработать деньги, должность, достойную репутацию; вырваться из пагубной рутины неизвестности // из мертвой хватки дома детства, оставив всю грязь позади.
Долорес не_понимает — когда уже сквозь эти блядские тернии вспыхнут яркие звёзды признания.
дорогой дневник, мне слов не подобрать
К началу ноября ряды Сектора редеют, четкий график дежурств спотыкается о черные клавиши череды отпусков. Долорес не придавала этому значения; пока не увидела своё имя в ночной смене, отмеченной пиктограммой костра.
Вопиющее нарушение трудовых норм — синоним оказанной чести; [не]справедливая плата за преданность делу. Долорес засиживается допоздна с первого дня — из показного старания, из-за отсутствия альтернатив; измором берет неприступные скалы департамента, пока конкуренты разбегаются с гремящего отбоем корабля — к друзьям, к семье, к деструктивному культу социализации. Do you believe in life after work? Отложенная жизнь на плечах — легче перышка. Долорес некогда, незачем, не к кому бежать. Пустота — козырь в рукаве, счетчик в голове; в груди отчего-то колет.
Ночь костров ползёт по карте тусклым затишьем; Долорес перебирает пустующие свитки протоколов, маскируя скуку под образцовую сосредоточенность. Избыточность бумаг сбивает с толку — гора не случившихся дел, которую никто не спешит покорять. Монотонный шелест главного зала зудит в ушах насмешкой — короткой соломинкой, что не вытянет со дна; но —
Ночь костров взрывается над картой триадой не_маггловских факелов; Долорес протирает глаза, роняя перо. Куратор посмеивается, распределяя порталы в узком кругу патруля.
Ночь костров — хуже Самайна. Магглы беснуются, маги — забывают про закон, пряча волшебство под салютами. Но карта — всё видит.
К полуночи мир превращается в вулканическое месиво — звука, цвета, локаций, бумаг. Долорес уже почти не пугается резких всполохов праздника в небе. Кожа просвечивает болотной зеленью портальной болезни, всклокоченный аппарацией разум — не запоминает лиц, имен, адресов; выпускает из пальцев нить событий, едва уложив их чернильной вязью на пергамент. Долорес впервые завидует тупицам, не заслужившим признания к середине стажировки. Долорес впервые сомневается в рациональности собственной жизни, возложенной на карьерный алтарь — не всерьез, на десятую долю секунды, на глоток кофе между печатью в отчете и новым порталом.
Набережная звучит громче других. Тело вздрагивает, разменивая рефлексию разума на впечатанные в кости рефлексы. Дома, вероятно, из огня — только виски. Орфорд, вероятно, к рассвету в беспробудную кому впадет. Подсознание ищет в мучении плюсы, над ним — глаза шарят по пространству, вычисляя симптомы греха.
Пока куратор чертит в небе защитную печать, четыре тени спешат скрыться за поворотом. Мужчина, сиганувший было за ними — разбивает о магический купол влезший в дела не своего мира нос; выдает происхождение четырехэтажным удивлением, возмутительно патлатым видом, резким ароматом дешевого джина и полным отсутствием уважения к следствию. В его показаниях — неизвестные «челики» и «его чуваки» достали вдруг «чудо-ветки» и как «дали джазу». Ублюдский сленг сочится кислотой сквозь трещины Статута о Секретности.
Патруль уходит в погоню, а Долорес — остается в ринге купола с маггловской нечистью один на один. Вместо щита — пергамент протокола. Вместо оружия — перо. Палочку запретили без нужды применять. Долорес раздраженно барабанит пальцами по ограде набережной, пока свидетель ошалело разглядывает зависшую в воздухе руну вызова обливиаторов. В воздухе пахнет сыростью, копотью и острой нехваткой чар немоты.
— Охренеть, ребят, вы кто такие?
Долорес отводит глаза от риторических в перспективе амнезии вопросов.
— Вы чё, из MI6?!
Долорес хмурится недовольно, разглядывая плывущие по улице огни, размытые белесой дымкой купола.
— Ла-а-адно, храни свои секретики.
Долорес тяжело вздыхает, а маггл — вытягивает руку, вымаливая ещё хоть грош внимания.
— Лемми! А тебя-то звать как?
Долорес ёжится — вовсе не от заползающего под мантию ветра; отступает на шаг.
— Да и хер с ним. Куришь?
Долорес закатывает глаза к распустившимся в небе пионам, игнорируя вылетающие из зажигалки искры. Громовой раскат салюта выбивает из колеи, нарушая безмолвие.
— А когда вы меня отпустите?
— Скоро.Долорес ошибается, вступив в переговоры с террором маггловского любопытства. Лемми — не расслабляется; вовсе не напрягаясь, шалтай-болтается вдоль ограды, оставляя за собой клубы дыма. То и дело подмигивает, привлекая внимание к единственным доступным фокусам. В каждый очевидный выебон дымного колечка выпускает тонкую стрелу вопроса — уже пора? А сейчас? А теперь? А уже можно идти?
Истонченное терпение трещит по швам.
Разум снова гудит первым слогом контр-октавы.
д о к о л е?
Отредактировано denaturatus (2026-06-20 21:56:55)
FELIX UMBRIDGE
21; SQ; LOST BOY, BABY BROTHER, THE PROBLEM
MACHINE GUN KELLY
( every villain has a soft spot, so here's mine )
феликс — голливудский мальчишка со спичками. замерзает на обочине сцены, пока мать у режиссера в ногах вымаливает новую роль. в сценарии — ни слова про ужин.
феликс — вечно голодный художник. из-под кисти вылетают живые полотна, но магглам нельзя их продать. волшебники — слишком скрытный народ.
феликс — пощечина общественному вкусу. бессонница прячется в блёстках под глазами, самокрутка прогорает до цветных ногтей, пепел чертит контур нового узора под кожей. иглы — годятся не только для чернил.
феликс — всюду немного не к месту. знает чуть больше, чем полагается простаку. может чуть меньше, чем принимается в хогвартсе. сквиб — это чуть-чуть приговор.
феликс — всё-таки амбридж. зависть не грех, если уметь складно врать. нищета не проблема, если научиться воровать. вычислять опасность по первому шороху — надрессировал вечно пьяный отец.
что из этого правда — спички, краски, иглы, грабеж; всё сразу? совсем ничего?
долорес не знает. в наследство от украденного детства — только память осталась.
долорес помнит как ночь напролет торчала у кровати, примеряя температуру к запястью, пока мать — прилипшим к зеркалу взглядом — пыталась примерить на себя голливуд. как прятала в ладонях маленькие уши, укрывая от бури скандала по ту сторону хлипкой двери. как хвалила закрашенные котятами трещины на стенах, после — вставала между творцом и гневом отца. как мазала ссадины, гладила волосы, махала из поезда, берегла до каникул конфеты, чтобы в таинстве детской разделить пополам. как каждый год, ровно в полночь, на границе рождения — один тощий торт на двоих, одна сутулая свечка, одно желание: вырасти и сбежать.
но ярче всего — как исполнилось одиннадцать (пятнадцать). как в полночь так и не прилетела из школы его сова. как верещала мать: это ты, ты его магию украла. как пыталась поймать перепуганный взгляд: веришь ей или мне? как вернулась к рождеству в опустевший без красок дом. как некого стало защищать, нечего делить, некуда сову послать. незачем. некогда. выжить бы самой.
феликс тоже помнит (хотелось бы верить, конечно) или всё же забыл (хотелось бы знать наверняка).
десять лет прошло, долорес ненавидит детей. как вид. как явление. как болезнь, забирающую ясность ума и приоритетность собственной жизни. но ненавидеть этого мальчика — уже опоздала. шесть букв, два слога, провал в памяти длиной в десять лет — феликс.
my sis always told me i could be whatever i wanted
so i became a problem
♥
♥ да, мать назвала тебя в честь кота из мультфильма (а меня — в честь богини немого кино)
♥ да, крупиц магии в сквибе хватает, чтобы вдохнуть в рисунки жизнь (я хочу свои блюдца с котятами только от тебя)
♥ да, мы родились с разницей четыре года минус один день (один торт на двоих моя римская империя и umbridge math)
♥ да, тяжелое детство деревянные игрушки абузер отец дистант мать одна сестра нормальная, а если в твоем доме нормальная — долорес амбридж, то все очень плохо (давай нарисуем на обоях новую семью и будем пить с ними чай)
♥ да, что-то помотало тебя по миру и вернуло в capital of the great britain спустя десять лет — расскажи, что? (грязный холивуд, бродячий цирк, хиппи, цыгане, сектанты, уличные банды — я схаваю любую контркальчу, позорник)
♥ короче ты мне слово, я тебе — да, я тебя жду как дети ждут рождество, приходи.да, это мы
ПРИМЕР ПОСТАприкинь, как один, блядь, рисунок
не найдя холодильник, найдет в ребенке шизу
откусишь с одной:
уменьшишьсяоткусишь с другой:
подрастешь/// — обливает мечты холодным потом реальность. Ёлка увита дешевым сиянием мишуры, последний расписной шарик из задремавших рук — вдребезги. Ещё одно бракованное Рождество.
Но первое — в новом доме. В своих правилах. В надежде на лучшую жизнь, что обретала форму — в зеркалах, кружевах, лоске паркета. Блеск побежденной нищеты — смотри не поцарапай, правда просочится из трещин патокой мазута. Выдаст прогнившее нутро под слоем позолоты. Молодость, монеты, совесть — сквозь пальцы песком просыпаются, на зубах скрипят подобием улыбки. Нет места лучше дома. Но дома на карте жизни тоже нет. Есть хрусталь в бахроме торшера, книги в шелке переплета, фарфоровый блеск чайной пары, пудровая мягкость ковра под ногами. Осколки игрушки в стерильной западне благополучия — режут горло тонким голосом маленькой девочки.
Сколько еще надо денег, чтобы быть счастливой? Позолота молчания — выдумка нищих. Шесть букв, три слога, перевернутый эскиз триединства. Деньги — власть — слава? Острие палочки сворачивает у финишной черты, вонзается в центр, слетает с губ желанием над потухшей свечой в кляксе размазанного по стенке торта: «репаро». Магия собирает из острых атомов последнего зрителя на премьере счастливого детства.
Половина из них погибла в первое же Рождество опустевшего дома. Долорес — забитым в угол клубком пыли без права на магию — внимала салюту. Один, второй, третий. Половина елочных шаров с детским искусством акрила — взрываются, разлетаясь над трухлявым небом стен. Следом за ними — напалм огневиски. После — ядерный взрыв фоторамки. Часы бьют полночь. Засыпай, разрушенный город. Ты выжил. Теперь попробуй с этим жить.
Кошка умерла последней. Проволока входит под ноготь, Долорес шипит, отдергивая руку. Лазурь сферы, фуксия кошки — нелепая причина для боли: тогда, сейчас, всегда. Но Долорес проверяет медную цепь на прочность — хвоя осыпается бестолковой пылью праздника. Но шарик не спешит навстречу очередному суициду. Долорес выдыхает сквозь тень улыбки. Исколотые пальцы, слезы над потерянным фрагментом хвоста, таинство чистилища в кармане, светлая магия возрождения в змеином логове. Всё [не] зря?
Репаро склеивает приличную картинку, красивое личико все делает лучше, клякса детских каракуль на елке — винтажной брошкой греет душу. Но дефекты Рождества штукатуркой волшебства не скроешь. Одиночество душит — не в объятиях.
Ещё один
бракованный
Сочельник.Звонок в дверь. За ним стук. Следом — безусловные рефлексы вскрывают тело, вырывая упрямый внутренний стержень.
Долли — расцветает улыбкой. Первый праздник вне Министерства — как неудобные в своей изящности туфли. Призрак будущего за дверью — как пряный рождественский эль.
Долорес — сжимает палочку в ладони. Каждая ночь вне офиса — как игры в прятки со смертью. Призрак прошлого за дверью — как гримаса безымянного палача.
Но в дверном глазке — бесцветная платина Лютной жизни расплывается пятном на репутации. Что подумают соседи? Что подумает мистер Крауч? Чем думает этот проходимец, когда ломится к молодой женщине в дом?
Лязг дверной ручки раскручивает колесо фортуны, палочка над перевязанной бантом цепочкой целится призраку в грудь: Вы ошиблись дверью, — не спрашивает; предупреждает на грани угрозы.
Взгляд — цепляется за взрыв краски в руках; такой странной на фарфоре, такой естественной когда-то поверх плесени стен. Рукописи — горят. Но память ацетоном не вывести. Рисунок выжигает сетчатку, Долорес — поднимает глаза. Лицо в контражуре общего коридора — точно оптическая иллюзия — послушно меняет черты сквозь бензиновые пятна наложенной картинки. Обретает форму мятой фотокарточки на жужжании холодильника. Твою мать.
как же ты вырос
RITA SKEETER
29; HB; DAILY PROPHET; BEST RATS 4EVER
ANYA TAYLOR JOY
всё, что вы [не] скажете рите — будет использовано против вас в новостях. раздуть из оговорки три листа скандальной сенсации, залить взбитой грязью провокации и подать на стерильных страницах пророка: фирменный фокус риты скитер, блюдо от шефа с прытким лезвием пера. с такими друзьями как рита — не надо врагов.
поэтому они и не дружат. так — взаимно паразитируют ради личного блага. похожие в самой сути тёмной триады, диаметрально противоположны — в мелочах.
— твоё перо режет кожу?
— нет, оно делает больно иначе.они могли бы комфортить друг друга до гроба, если бы знали что такое комфорт. селфмейд принцессы-полукровки, выросли+выжили в темнице слизерина — не чудом, но назло всем. одна только пришла на первый курс, другая — уже готовилась с.о.в. сдавать. рита всегда умела располагать к себе людей, маленькая долорес — попалась на крючок, рассыпалась перед старостой слезливой никчемностью. рита улыбалась сочувственно: ты не твои родители // не унывай. после каникул — о досадной мелочи знал весь серпентарий. рита улыбалась невинно: я тут ни при чем // привыкай. долорес привыкла, но спасибо за уроки скитер скажет никогда.
— ты всё ещё не главред?
— ты всё ещё не министр?в министерстве, если твои родители никто, звать тебя будут — никак. в прессе имя сколотить из ничего намного проще. иногда они встречаются — на улицах, на пресс-конференциях, на открытых слушаниях визенгамота — но только глазами. у риты во взгляде блестит превосходство: "а я говорила". у долорес в зрачках читается что-то вроде "ой иди нахуй" but make it posh. иерархия отдельно взятого здания — относительна. рита уже уперлась в потолок, долорес на первой ступеньке власти застряла. но лестница министерства — на костях свободной прессы стоит.
— рекомендации министерства не слишком вас тяготят, мисс скитер?
— вашими молитвами, мисс амбридж.пропаганда стабильности зашивает пасть пророка грубыми нитями. рита зубоскалит сквозь переплет стежков. сколько ярких трагедий похоронено в подмене понятий? сколько неудобных смыслов сожжено главредом в урне дотла? рита не считала, ведь если пальцы загибать — можно поверить, что рехнулся не мир, а она сама. так высоко забралась, так низко прогнулась. с каждой новой правкой свыше — всё сложнее этого не замечать. рите до свободы слова отчаянно не хватает последнего рывка, того самого главного дела. долорес — тоже. они так похожи, что ради себя готовы забыть о мелочах.
— мисс скитер, выпьем чаю?
🪶 наташ они одинаковые. те самые самозванки без синдромов, но с острыми перьями, что улыбаются и машут любой власти, но служат — только себе 💅
🪶 я бы назвала их коннект симбиозом, если бы доля не была готова продать риту за 2 сикля, а рита долю — за 58 кнатов. тут про личную выгоду на рельсах параллельных травм + простую истину: никто не поймет гниду лучше гниды.
🪶 короче дайте мне стронг индепендед тётю суку, мы будем за чаем раздумывать... даже замышлять.мы каждый чайный четверг
ПРИМЕР ПОСТАМир стоит на костях, щедро сваленных в платяные гробницы; социум — на тонкой ниточке висит. Так зачем теперь кто-то что-то скрывает? Опыт — лучший учитель; война — зловещий экстернат; и в шпаргалках на обороте посмертных медалей, на полях суровых приговоров — острая пощёчина очевидной невероятности. Кто-то чистил мир от грязи, кто-то — от вандального террора; кто-то убегал, кто-то догонял, кто-то — отбрасывал хвост. А кто-то — в хаосе границ морали веревки из кокона подвигов вьет. Горящим ошибкам — пожарные лестницы. За выслугу лет — мантия-невидимка из паутины раскрытых грехов; для отвода глаз. Инквизитор всегда прав, не так ли? Но любая конспирация разлетается в щепки, не выдержав испытания сухими, вычищенными от послужной предыстории, фактами. Не нужно множить сущности.
Барти Крауч нарушил закон.
Как, какой, для чего — загадки дней грядущих. Причины — запекшиеся пятна эшафота, проступающие сквозь иллюзию пьедестала. Один [не]поданный отчет — мощнее Ревелио из посоха мертвого Мерлина. Долорес держит его в голове, а себя — в руках. Не нужно закатывать рукава, светить в лицо прожектором взгляда, дробить вероятность мотива на преступление и наказание. Не время. Тайна, вспыхнувшая крестом в меридианах чистого листа — марафон, что не терпит спешки. За один шаг его не пройти, даже с допингом портала. «Достаточно» — унизительная мера в системе весов; но «до конца» — невозможно. Сейчас.
Долорес услышала достаточно, чтобы избавиться от сомнений над рычагом вагонетки. Долорес увидела достаточно, чтобы сделать шаг назад, оставляя догадку в тени. Долорес узнала достаточно, чтобы понять — вот оно. То самое громкое дело, что обратит неподъемный булыжник в швейцара, а горы Тартара — в золоченый лифт. Кандалы на пясти, кольцо на пальце — дихотомия метода, итог един. Долорес своего не упустит, никому его не отдаст — чернильный эскиз на протоколе извилин тлеет, обращаясь изумрудным шепотом дневника. И рука в его ладони замирает неподвижной неизбежностью решения. Последняя цель до нулевых координат циферблата — выжить, не выжив из ума.
— Не... распространяться? — растерянным эхо звучит, заглушая взволнованное сердце. Поданный на блюдце ключик от сейфа событий гипнотизирует отсутствием усилий // тусклым блеском окаймленных усталостью глаз. Острие палочки маячит в воздухе навязчивой идеей, но Долли — за руками не следит. Решения, лишенные бытового автоматизма, не зарождаются на кончиках пальцев. Не смотри на палочку, смотри в глаза — вызубренная истина, стоившая десятка сохраненных в памяти часов. Напротив «жертвы» в словарях не будет никогда её портрета. Извлечь из навязанной тирании выгоду — задачка уровня девчонки в синяках.
Жуткие видения не успевшего раствориться в пыли времен террора отражаются в зрачках подобающей случаю симфонией — страха [пудровая каллиграфия так и не нашла своё имя в приговорах Визенгамота], скорби [приросший к офисному трону Селвин так и не сдох в пекле улиц], смятения [почетные медали так осели на чужих пиджаках]. Театр теней из недавнего прошлого — идеальная декорация очередных похорон. Чужая тайна засыпает [недолго]вечным сном на шелке излишней осторожности поверх грубо сколоченной вероятности возрождения смуты. Трещит под гвоздями гипотетических угроз, зависших над светлой головой, расцарапанная крышка гроба; Долли бросает на неё последнюю горстку гордости — полный понимания кивок.
— Да, сэр. Вы правы.
С детьми, стариками и психопатами не принято спорить, а каждый руководитель — не от мира сего, от всего по чуть-чуть. Лишенный эмпатии рупор собственного эго, продиктованных законом идей. Видит в людях фигуры на доске, таблички на дверях, цифры в отчётах. Не запоминает не_важных имен, не терпит отказа, не видит ниже своего носа; не просит. Просвечивает выделенной свыше властью сквозь вытканное приличиями полотно манер. Ей ли не знать. Долорес верит — рождена, чтобы править балом судеб: брата, родителей, школьников, стажеров, сектора, министерства; целой страны. Черт, да целого мира — мало, мало, мало. Судьбы Барти Крауча — пожалуй, достаточно. Сейчас.
— Спасибо, сэр, — отголосок собственных речей под крышей дома Святого Освальда выбивает из нее тонкую тень улыбки; ожог узнавания. Власть не меняет людей — стирает всё человечное, переплавляя останки по единому шаблону словоформ.
Сколько всего они делают ради чужого блага, из великодушной заботы. What a bullshit. Свысока молитв не слышно, и каждый — за своей мелочью жемчуга следит. Лепит из поддавшейся панике доверия глины свое подобие, свой инструмент, свою защиту. Свое благо.
Долорес один урок усвоила наверняка — не падать; не выпускать с языка дерзкую правду; выжидать в углу приторной покорности. Удобный момент — всегда наступит. Подходящие руки — всегда подхватят ладонь.
tag, you’re it
Упрямая сила заманчива — словно конфета, что предлагает маньяк, вычислив в толпе лишенную заботы фигурку. Символ заинтересованности. Обещание помощи. Блестящая пыль в глаза. И только один барьер — чувство собственной важности, возведенное на постамент параноидальной идеи. Раздутое, оголенное эго, всюду ищущее (неизменно находящее) выгоду подвоха.
— Вы правда хотите меня проводить, мистер Крауч?
У Долли на лице — тонкая вуаль смущённого восторга; наивное кокетство ребенка, что не успел расплакаться над вытащенным из мешка угольком, как тот обратился крючком карамельной тросточки.
— Уже так поздно, я не хотела вас отвлекать от важных дел, но… — на расстоянии душного делового тона тайну не разгадать, — я согласна.
И юный лунный серп — единственный на этом пустыре, кто знает всё до_конца — находит двойника в её улыбке. Долли поднимает к небу палочку, растворяя искрящуюся улику купола. Протянутая в сумраке тумана ладонь — жест призрачного доверия.
— Как я могу вам отказать?
Уже никак. Сейчас.
PENELOPE PUDDIFOOT
22; HB; DANCER, WADA GRADUATE [OR NOT!]; COUSIN, GENIUS, BFF 👯♀️
MARGARET QUALLEY
фрэнни не помнит своей жизни без пенни. да и разве это жизнь — без погонь за мальчишками-воришками (от сладкого королевства до самой визжащей хижины), без шуршащих фантиков под столом в чайной паддифутов (одна из шоколадных лягушек оказалась обычной и вот уже визжащее кафе на улице с плетеной мебелью), без клятв на мизинчиках (вместе навсегда), без ультиматумов родне «сегодня я переночую у фрэн» (и это не вопрос). пенелопа паддифут не задает вопросики — она их решает на uno dos tres 💃
только благодаря пенни семейный совет согласился отправить девчонок в лондон — чтобы хогвартс-экспресс доставил их обратно на родную станцию хогсмид. ничего тот факт, что это важный этап социализации и вообще core memory moment, а дальше фрэн уже ни слова из речи кузины не поняла. разрешили, и ладушки. хорошо, что пенни такая умная. плохо, что шляпа это тоже оценила. не полагаться во всем на пенни так непривычно, да и из башни гриффиндора совсем не видно башню рейвенкло. ну, дурацкая шляпа, разве не очевидно: нельзя разделять принцесс!
— ну некрасиво.
— мне тоже не нравится.лондон исправляет досадную школьную помарку, с самого рассвета нервируя жителей горизонтальной аллеи музыкальным этюдом в окне четвертого этажа. пока пенелопа танцует палочкой в воздухе, расставляя мебель по местам, фрэн болтает ногами на подоконнике, мелодично мечтает вслух: мы обязательно станем лучшими в вади. тетушка, извините, профессор флюм задерживает укоризненный взгляд на первокурснице танцевального отделения. и, кажется, даже фрэн понимает — извилины пенелопы паддифут для балета слишком хороши; но ведь обещали, ведь клялись — вместе! навсегда!!
так они и жили в столичном королевстве — умница пенни, глупышка фрэнни; разбойница читти объявляет ведьмин час. открывает девчонкам из хогсмида дивный новый мир: изнанку магического лондона, мятежный маггловский панк. фрэн не пропускает ни одной ночи, пенни — знала с первого дня, что с этой глендой не оберешься проблем. но закрыла глаза. отмахнулась, недооценив масштабы. лишь хитро улыбалась, наблюдая как фрэнни перед читти краснеет порой.
замерев на выпускной сцене, фрэнсис впервые дрожит, ищет взглядом поддержку в темноте за кулисами. смутный образ пенелопы поднимает два пальца вверх, подсказывает одними губами: ты справишься. фрэн нарушает сценарий неписанных законов тёмных времен. в финале своей речи за всё хорошее и против всего плохого, фрэн уверена: справилась. а после титров — исчезает без следа.
к полуночи пенни думает — снова проделки читток (а я говорила). к рассвету — места себе не находит (ты только вернись, я тебе покажу). к обеду — агрессивно проваливается в сон (этих дур ждет серьезный разговор). к ужину — лицо гленды напротив бледнеет разгадкой: фрэн нигде нет. ни в вади, ни в виверне, ни в сохо. никто не видел, не слышал, не говорил; даже министерство отмахивается от заявлений о зле. отдел тайн надежно свои секретики хранит. к концу бессонного лета пенни почти теряет надежду, что однажды их странная троица вновь соберется за одним столом. так странно всё это, впервые так долго не_вместе.
главное, чтобы не_навсегда.
★ у нас тут филиал паверпаф гёрлс на горизонтальной аллее, ты кстати блоссом 💖
★ жестко шипперю тебя с каким-нибудь полисмагом, которого ты за_е_бешь заявлениями о пропаже сис 🚨
★ танцовщицей+выпускницей вади, кстати, быть не обязательно, наша тетушка-хореограф, конечно, расстроится, но ты у меня умная можешь и СУРЬЕЗНУЮ работу найти 💅
★ БЛИН БЛИН БЛИН а прикинь ты сама себе полисмаг?? мамочки лютного, прячьте сыночков!! 🥵
★ тетя ученая обещала выпустить меня на волю к сентябрю, так что скоро погрызем граниты тайн в школе жизни (тетя не говорит мне чё она задумала на ваш с глендой счёт, мб возомнила себя профессором утониумом и нам pizda) 😱причина тряски
Отредактировано denaturatus (2026-06-21 18:00:32)
mr. nott sr
50s; pure-blood; death eater; arranged husband (?)
shawn hatosy
слава сатане. точнее темному лорду.нет смысла пересказывать историю этого человека, ведь поттермо сделает это круче меня и даже на разных языках мира. сделаем краткую сводку - чистокровный пожиратель смерти, обладатель той самой ауры daddy kink, знавал темного лорда давным-давно, но верным соратником был поначалу, далее лишь номинально и вынужденно, но этот старый лис умеет выкрутиться, так что уверен в своей безопасности при любом раскладе.мне официально разрешили
многочуть-чуть поломать канон, хотя может и передвинуть события, ведь пути господни неисповедимы и кто знает, куда поведет история. андромеда почти вошла в свою прайм-эру, где она сильная-независимая-противостоящая своей многочисленнной семье, но блэки тоже не дураки и попытка сбежать в закат вместе с тэдом тонксом потерпела оглушительное фиаско. пропащую дочь вернули в родительский дом, а затем и благополучно сбагрили достойному, по их мнению, кандидату.догадайтесь кому.их не смутила ни разница в возрасте, ни смутный статус вдовца, ни отсутствие восторга у новоиспеченной невесты. стерпится-слюбится, а друэлла смогла, наконец, выдохнуть, ведь средняя дочь избавилась от пагубного влияния и строптивых мыслей.
зато у андромеды появились новые.
как снова сбежать из-под надзора и может воспользоваться помощью кэрроу, чтобы поджечь чужой дом....
ну вы гляньте на них
резкие-быстрые-внезапные шипперства - это мое, а тут прям дьявол нашаманил как будто. я не знаю, что выйдет из такого союза, где ее вынудили и заставили, вдруг дух сопротивления [а зачатки этого у нее есть] прорастут сильнее под давлением со стороны мужа, а может ему удастся склонить ее в свою веру или научит ее выходить победительницей из любой ситуации, даже если побежденным будет он. оставляю на нашу фантазию, что делать с ноттом-младшим. он может быть, а может и нет. хотя по канону, примерно в это время он родился или родится. и на наш откуп, будет ли андромеда мачехой для младенца [вдруг его жена умерла при родах] или вовсе поломаем все окончательно и теодор от меды [которого она оставит отцу, когда уйдет или сбежит]. как говорится, все карты нам в руки, вертим канон и историю, как хотим. я не хочу стокгольмского синдрома, тут будет жесткое противостояние, попытки сломить волю или жизненный урок для обоих.
в общем, жду безумно горячего деда. чтобы страдать и верить в лучшее. умею договариваться и обсуждать, не пропадаю. пишу лапслоком и так, от 5к до бесконечности. не прочь орнуть и поделиться мыслями-мемами-плейлистами и всем, что подпитывает вдохновение.ПРИМЕР ПОСТА***ваши буквы***
Вы здесь » Маяк » Магический мир Дж.Роулинг » regnum reversum
