- Попробую, – без улыбки, на полном серьёзе отвечает Блэйд, но смотрит не на Светлячка, а вперёд, в ту сторону, куда им предстоит отправиться, чтобы начать работу.
Звёздному Экспрессу здесь точно не место. Спасать уже некого, даже если когда-то на планете имелись и собственные обитатели, а не только стервятники, что слетелись так жадно на гниение трупа. Зато неплохо подойдут чистильщики, способные испепелить всё от края до края, не оставив камня на камне даже от остатков руин, представляющих собой столь жалкое зрелище. Мир, превращённый в кладбище имени самого себя. И на это кладбище теперь опускается тень предназначения.
- Не увлекайся слишком, – говорит Блэйд спокойно.
С одной стороны ему тоже хочется размяться, как будто каждый раз, когда он выпускает свою другую сторону, какая-то часть его наполняется, насыщается, обретает силы, которыми щедро делится с ним. В этом он нуждается куда больше, чем в обычной пище. С другой – Светлячок не так давно оправилась после Пенаконии, ей нужно беречь себя, если она не хочет снова надолго отправиться в капсулу, пропуская все следующие миссии. Блэйд может и поддержать её, подстроившись под стиль девушки в бою, и прикрыть, и даже сам взять на себя врагов, позволив ей короткую передышку. Ему нравится чувствовать это неодиночество, наконец-то спустя столько веков оно не иллюзорное. Мятущаяся душа, лишённая всего, что было ей прежде дорого, истосковалась по этому ощущению.
В обычной жизни он не то, что избегает остальных, но держится наособицу, и у него есть на то причины. Первая и самая главная из них – хотя Блэйд полностью доверяет шёпоту духа Кафки, он не слишком полагается на самого себя. Здесь не потребуется много, всего лишь какая-то минута утраты самоконтроля – этого будет достаточно, чтобы вместо товарищей он обнаружил остывающие трупы, изувеченные до неузнаваемости. Вторая причина – то, что Блэйд искренне считал себя очень посредственным собеседником и крайне скучным компаньоном, он просто не хотел обременять других собой. Обломком человека, тенью самого себя, не понимающим, как реагировать на фразы и действия, неуклюжим во всём, что не касалось его искусства мечника. И, наконец, третья – хотя воспоминания оставались смутными и разрозненными, как отражение, потревоженное рябью на воде, или пейзаж, смазанный запотевшей поверхностью окна, раны врезались в самое тело, глубокие, пусть их материальное, зримое проявление давно затянулось под влиянием безотказной регенерации. Блэйд чувствовал, как всё внутри него замирает, застывает, будто скованное льдом, при одной лишь мысли о том, что он снова привяжется к тем, кто его покинет. Они не останутся, никто никогда не остаётся - шепчет разум. Или нечто другое, куда более коварное, выдающее себя за голос подсознания? Он не знает, да и знать не хочет, единственное, что имеет значение – это что такие речи влияют на него.
Поэтому он так любит миссии, любит сражения – здесь всё легко и просто. Здесь они дополняют друг друга, как две части одного целого.
Блэйд шагает вперёд, клинок в опущенной руке оставляет позади него багровую бороду, раскрывающуюся миазмами безумия - так, словно этот кусок металла весит непомерно много, и даже хозяин не способен его поднять. Его аура подавляет, она куда чудовищнее, куда разрушительнее, чем ничтожные возможности тварей перед ними. Он идёт обманчиво медленно, словно усыпляет чужую бдительность, хотя ему это не нужно. Они всё равно никуда не денутся после того, как он решил, что они умрут.
А потом… Потом Блэйд начинает танцевать. Иначе это не назовёшь. Каждый его разворот, каждый прыжок, каждый взмах меча обрывает существование кого-то из обречённых созданий. Он стремителен, неудержим, изящен, как танцор, и гибок, как дикий кот или канатоходец на проволоке. Каждый его вздох дышит смертью. Каждый взгляд может пригвоздить тяжестью к земле – осознанием близящегося приговора. В его глазах не только нет пощады – эти глаза даже не ведают, что такое пощада, милосердие, сострадание. Он отбросил их, как скидывают уличную одежду, заходя в дом.
Когда Блэйд не одержим этим состоянием – он задаётся немым вопросом, что думают остальные. Насколько он отвратителен им после того, как они видели подобное снова и снова. Именно поэтому Блэйд и говорит всегда, что они – не более, чем люди, временно и вынуждены объединённые общей целью. Так гораздо легче, так он обозначает границы контракта. Семья… Ему хотелось бы верить, но он не смеет, будто больше не может позволить себе столь большой роскоши.