Сколько времени уже прошло с момента, как Олег его снова вытащил из лап Закона? Неделя? Две? Может это пара дней так медленно и нудно тянутся, словно кто-то растянул сутки на месяцы? Волков потерял счет времени. Вся его жизнь сейчас превратилась в монохромный зацикленный спектакль, где он сутками напролет наблюдает за Разумовским, стараясь держать дистанцию на расстоянии ответного выстрела, припоминая их прошлую встречу. А также, Олег пытается выйти на квалифицированных психотерапевтов, кто сможет ответить на простые вопросы: «Что с Сергеем не так и как это вылечить?».
Они практически не разговаривали, как раньше. Олегу априори сложно говорить после выходки Разумовского и последующих операций. А вот что движет Сергеем – понять трудно. Олег, хмурясь и плотно сжимая губы в тонкую линию, всматривался в его силуэт, сидящий в кресле квартиры, где они временно остановились, и не знал, чего ожидать: нож в печень или панический припадок. И к тому, и к другому он готов. Но сколько бы он сейчас не злился на друга – сильно вредить не хотелось. Даже в качестве обороны.
Сережа был паинькой, Сережа особо не рыпался. Даже те мгновения, когда после минутного сна, Олег не находил рыжего возле себя, тот сидел где угодно, но квартиру не покидал. Сережа молодец. Однако Волков был на стороже – чудес не бывает. Только не с Разумовским. Нужно было проверить. Испытать удачу.
— Я в душ, — хриплый шепот в полной тишине комнаты звучал на столько ясно и отчетливо, что наемник поежился от собственного голоса. Больше месяца прошло, а связки так и не восстановились. Но Сергей никак не отреагировал, словно и вовсе не услышал. Или не захотел слышать. – Серый, ты меня слышишь? Я в душ, – молчаливый до этого момента Разумовский коротко кивнул, не поднимая взгляда со страниц книг. – Только без глупостей.
Прежде, чем уйти, Волков стоял около минуты в дверях, просто наблюдая за рыжим. «Скорее всего игнорировать – это нормально в твоем теперешнем состоянии» — успокаивал себя Олег, закрывая за собой дверь ванной комнаты. Только что-то чесалось под сердцем, словно юношеская обида давала о себе знать. А может было все куда проще – кожа на груди стягивалась, закрывая раны. В любом случае Олег не собирался принимать душ. Это была банальная проверка на доверие.
И Сергей ее успешно провалил.
Не прошло и 5 минут, как входная дверь хлопнула, оповещая о том, что один из них покинул квартиру. Олег прижался лбом к холодной поверхности зеркала, и рвано выдохнул «да блядь». Волков хотел верить Разумовскому, так же как и раньше. Но нет... Похоже проще сразу посадить на цепь и бросить в темницу, чтоб рыжий больше ничего не творил во вред как себе, так и другим. В частности – самому Волкову.
Олег не сразу рванул на улицу в след беглецу. Умывшись холодной водой, чтоб остужая свой горячий порыв самом застрелить Разумовского, Волков медленно обошел все комнаты, в тщетной попытке найти рыжего. Хотя надежда, что это пранк и Разумовский все еще в квартире, была. Но нет, из-под персонального домашнего ареста все же сбежали.
Напялив кепку с логотипом диснейленда и черные очки, Олег вышел на улицу и огляделся по сторонам. Пусть и было уже за полдень, но людей было много, словно никому работать не нужно было. И в этом хаосе нужно было найти рыжего. «Надеюсь ты хотя бы вышел в головном уборе» — пронеслось в голове, представляя как солнечный свет еще ярче окрашивает рыжую шевелюру друга, превращая в пламя.
Олег шел вниз по улице быстро, обгоняя неторопливо идущих прохожих, вертя головой из стороны в сторону и всматриваясь лица прохожих. Те, идя по своим делам, даже не в курсе, кто гуляет по улицам их города. С одной стороны, это даже хорошо – нечего привлекать внимание. Но с другой... не факт, что подобный солнечный день не превратиться в фильм «багровые реки» с Разумовским в главной роли.
Сергей нашелся в пару кварталов от их временной квартиры. Скорее всего просто заблудился, возвращаясь обратно, ведь иначе его бы и след простыл. Но злость от поступка Разумовского никуда не делась. Поэтому, стремительно подойдя к нему и со всей силой сжав пальцами предплечье, Олег притянул мужчину ближе к себе и, склонившись к его уху, зло прохрипел:
— Какого хуя ты творишь? Договорились же – дальше вместе. Хочешь снова в руках властей оказаться?

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Объездная —какой-то свой мир, совершенно отдельный. Будто лента видеокассеты, раскрутившаяся в прошлое; Белль задумчиво глазеет в окно «Зубастика», пока Пайпер, насвистывая что-то, прибавляет громкость радиоприёмника. Динамик чихает, кашляет, прорывается коротким «...дание» и замолкает.

- Та-ак всегда тут, - с зевком тянет Пайпер. - Скалы, видишь, прокси? Сигнал блокируют. Глухое место-о… не страшно тебе?

- С Пайпер? Нет, - Белль улыбается. Пайпер только шелестит обёрткой от карамельки, протягивает ей:

- Да? Ну, скушай леденчик. Старушке Пайпер приятно, что ты так её хвалишь, - «старушке», конечно, ну-ну. Белль искоса изучает маленькое сонное личико Пайпер; солнце просвечивает её лёгкие льняные волосы со смешной детсадовской резиночкой в них. Тонкие ручки лежат на руле «Зубастика» как нечто совершенно инородное, да что там — кажется немыслимым то, как Пайпер в принципе ухитряется дотягиваться до педалей грузовика. Словно отзываясь на мысли Белль, Пайпер нажимает педаль газа своей детской ступнёй в лёгком кроссовке.

- А сейчас, а-а?

- Ох… Пайпер… осторож… а-ай! - «Зубастик» радостно ревёт, будто эфириал-Привратник. «Интересно, те вообще умеют… радоваться?» - успевает промелькнуть в голове Белль, но вылетает быстрее, чем дым из выхлопной трубы грузовика. Сонная дорога среди скал и песков превращается в размытую по бокам полосу, дыхание перехватывает ремнями безопасности, вжимающими Белль в сиденье. «Это скоро кончится, скоро, скоро!» - да, сейчас она почти даже не верещит. В первые поездки с Пайпер случалось и голос сорвать. И всё же, когда «Зубастик» тормозит у окраины Блэйзвуда, Белль счастлива. Просто, по человечески — счастлива, что осталась жива. Даже если ей ничего не угрожало  (и она об этом знает). Но голова немного кружится, и с высокой подножки грузовика Белль сваливается буквально кубарем… свалилась бы, если бы не чьи-то подхватившие под мышки руки.

- Упс, прокси. Осторожней, - голос вверху звучит мягко и негромко. Белль неловко переступает занемевшими от долгого сидения в машине ногами, и падает носом в жёсткую кожаную куртку. Виновато улыбается, выпрямляясь.

- Спасибо, Лайтер. Иначе бы я шею сломала.

- За свою безопасность вне «Зубастика» ты отвечаешь сама, - доносится скрипучий голосок из кабины. Белль смеётся, не замечая, что Лайтер всё ещё держит её. Не желая это замечать — и привлекать к этому внимание. Но секунда, две — и крепкие ладони на её ребрах исчезают. Секунда, две, три — нужно работать.

Горячий ветер ерошит волосы, рассыпается мурашками по шее.

---

- Устала… - после пыльного, пахнущего кондиционером воздуха минивэна, в котором располагается портативная система HDD, вдохнуть полной грудью даже пыльный воздух Объездной, – само по себе награда. Белль устало разминает шею, потягивается – и замирает с поднятыми руками; сверкнув улыбкой, машет затормозившему у дороги знакомому автомобилю, тоже минивэну, но поменьше. Брат, какой у неё замечательный брат – приехал её забрать. Хвала ему – не придётся добираться домой на «Зубастике»… ну или с Пайпер, вновь в роли водителя. Без негатива и предубеждений к Пайпер, конечно!

- Фух, спасибо, что приехал… - Белль немного щурится на яркий свет. В висках покалывает остаточным ощущением от подключения к банбу. – Зайдём в «Сырополис»? думаю, Коса завернёт нам что-нибудь с собой без проблем. Пробовал их острые маринованные кактусы? Жгучие, капец! Но вкусные, я бы домой таких банки две прихватила, - она не смотрит по сторонам слишком уж явно – так, поглядывает слегка, не мелькнёт ли где-нибудь знакомый красный шарф. Но – увы; Белль замечает в пыли под ногами знакомый рисунок протектора шин. Лайтер уехал – а она ну вот чудо какой следопыт не только в теле Эоса – углядела этот рисунок протектора, чтоб он был неладен.

Коса дарит им сверх заказа две бутылки холодного чая – спасибо большое, Коса! На мягком сиденье родного «форкса» Белль почти что клонит в сон, но она, поправив ремень безопасности, выпрямляется, и смотрит на закат. Небо пересекает ровная дуга купола Нулевой каверны, и каждый раз почти дико на это смотреть – на то, как солнце встречается с тьмой. И то, как от этого зрелища захватывает дух – не так, как полагалось бы.

На заднем сиденье минивэна тихо шуршит обёртка букета цветов.

---

«Опасная зона!» «Не приближаться!» - на сетке-рабице потрёпанным флажком трепещет обрывок полиэтилена. Ветер гонит пустые алюминиевые банки; наверное, таков уж наш мир, думает Белль – и пустые банки в нём буквально самозарождаются. Очередной феномен, да? – она делает шаг к забору по высохшей, блёклой траве. Та хрустит под ногами, и ветер треплет волосы Белль с новой силой, рассыпаясь по шее уже холодом.

- Простите, что не приходили так долго, - беспощадное солнце Объездной быстро превратит в сухоцветы и эти цветы. Но это ничего страшного, думает Белль – потому что мы снова вернёмся сюда, обязательно.

Обязательно, учитель.

Белые звёзды нарциссов и лилий, упакованные в устойчивую банку, ярко горят в постепенно густеющих сумерках. Вот, мы здесь, - Белль украдкой косится на Вайза, со вздохом про себя констатируя факт того, что он выше её уже почти на голову. Что в его профиле все чётче видна незнакомая раньше твёрдость, и что от того мальчишки, с которым она всю жизнь бок о бок живёт, в нём остаётся всё меньше. «Плохо это, или нет?» - Белль прикасается к шершавым проволочным ромбам забора. На кончиках пальцев остаётся ржавчина.

«Как ты думаешь, у нас получится?» - она не спрашивает вслух. Ветер Объездной всё сделает за неё.

— Только как раньше уже не будет, так ведь? — в его вопросе столько наивности и… боли.

Боли, от которой хочется разреветься у него на плече, но такой слабости Микаса не позволяла себе с детства. Рано познав вкус возможной смерти, ей пришлось отказаться от собственных чувств и эмоций. Быть сильной. Быть непобедимой. Выкованной из стали, закаленной в боях — и она в действительности прошла этот путь, да только… есть ли смысл?

Микаса знает, как убивать титанов.
Микаса знает, что стоит за каждой вылазкой за стены.
Микаса знает цену жизни и смерти.

Но сможет ли она защищать всех вечно? Сможет ли в ответственный момент защитить Эрена? Станет победителем или побежденной? Почти вся ее жизнь красной нитью проходит через бесконечные сражения — и, кажется, они никогда не закончатся. Вся ее жизнь — то самое «как раньше уже не будет». И именно поэтому ей хочется плакать. Навзрыд. Вываливая всю скопившуюся горечь.

Аккерман отводит взгляд и медленно выдыхает. Ей нужно собраться с мыслями, чтобы вновь посмотреть в глаза Эрену, улыбнуться и сказать…

— Однажды будет. Ведь у Элдии есть мы. — в ее словах ни капли лукавства. Разведкорпус под руководством Эрвина, Ханджи и Леви стал одним из сильнейших за всю историю существования, но сила подразделения — хорошо обученные бойцы. Пока бьются их сердца, они будут защищать собственную Родину от титанов, оберегать жизни людей, добиваться той самой свободы. Но в своей работе они зашли слишком далеко — и это страшит куда больше.

— Однажды мы будем просыпаться в более безопасном мире, где нет угрозы титанов. Где есть только кислица, море и мы. — продолжает Микаса, отбрасывая страх. В своей войне они постараются создать этот мир если не для себя, то для других — ведь в этом весь смысл службы.

Немного отстранившись от Эрена, она проводит пальцами по лепесткам сорванных цветов и едва заметно улыбается. Он перехватывает ее руку, едва она убирает пальцы от нежных листьев — и, не сдерживая смеха, устремляется за ним, совершенно не ведая, куда Эрен ее приведет. Листья касаются босых ног — ветки, брошенные детьми, оставляют незначительные царапины, ветер развевает темные волосы.

Сейчас, смеясь и убегая вслед за Йегером, Микаса вспоминает беззаботность детства — как они собирали хворост, отвлекаясь на игры, подсматривали за стражей и встречали Разведкорпус. Деревья тогда казались большими, а разведчики — такими мужественными и недосягаемыми. А сейчас…

Деревья все такие же большие. Именно в этот момент.

Вскользь она бросает взгляд на чащу вдали. Лес всегда страшит местных, но им там было спокойно и безмятежно даже в тревожные минуты сражения с титанами. И однажды они туда вернутся уже не в составе разведгруппы, а просто как Микаса и Эрен — обычные жители, пришедшие собирать хворост для костра.

В одночасье вода касается ступней. Смех не прекращается ни на мгновение — Микаса останавливается и топочет ногами в лужице, вспоминая детство. Они часто возвращались домой после дождя грязные, мокрые, чумазые, словно собирали всю грязь по округе и обмазывались ею. На самом же деле они очень любили лужи и прыгать по ним. И любовь эту, хочется верить Аккерман, пронесли через всю сознательную жизнь, чтобы выплеснуть здесь, в этой небольшой, но глубокой лужице, что осталась здесь после продолжительного ночного дождя.

— Я так скучаю по детству, — тихо произносит Микаса. Кажется, за все время службы она впервые заводит этот разговор и тушуется. Ей искренне жаль, что их детство — счастливое и теплое — закончилось так рано. Против своей воли им пришлось слишком быстро повзрослеть, но этот опыт, определенно, того стоил.

Но даже несмотря на дурачество, Эрен выглядит… печальным?

Тоска сквозит в его взгляде и по началу Микаса не понимает, к чему бы и почему так быстро сменилось его настроение? Она хочет обнять его — и делает это робко и аккуратно, боясь собственного проявления нежности.

После его вопроса все встает на свои места. Так вот в чем дело…
Он боится, но Микаса не понимает, чего именно. Они всегда были рядом, присматривали друг за другом в боях, но о чувствах серьезно никогда не говорили. И то, что он сейчас завел этот разговор, наталкивает на размышления, которые Аккерман давно катала в своей голове. Если бы не война, стали бы они ближе раньше?

— Я всегда буду выбирать только тебя, — шепчет, губами мажет по его уху, — я выбрала тебя еще в детстве. И не собираюсь изменять своему выбору. А ты? — в свои слова она пытается вложить столько уверенности, сколько есть у нее самой, да только вопрос, кажется, тонет в сомнениях. В сравнении с остальными он был ближе всего с ней, чем с другими. Да только от неуверенности и желания быть отвергнутой внутри все пружиной сжимается: сделал ли он свой выбор и уверен в нем также сильно, как и она?

За один день, кажется девушке, Эрен хочет прожить целую жизнь — утягивает ее в цветы, разве что не стискивает в объятиях вновь, но и этого достаточно. Она опускается на колени и, поправляя выбившиеся волосы, внимательно рассматривает цветы. Все та же кислица — удивительная, цветущая, прекрасная. И этот запах… детства. Она бы хотела остаться здесь, следуя его словам. Да только…

— А как же служба? — хмурясь, спрашивает, глядя прямо на него, — нам совсем скоро на службу, а ты сам знаешь, что бывает за прогулы.

Конечно, она бы хотела войти по колено в воду. Плескаться с Эреном да смеяться так громко и заразительно, что распугают всю рыбу. Вернуться лишь с несколькими, не успевшими улизнуть от несносных сорванцов, да только суровая реальность не бьется с их планами. Или, может, будь что будет, Эрен? 

Когда с месяц назад появился контракт на перевозку груза из Антивы в Вольную Марку, Лис согласился, не раздумывая. Он любил бывать на родина даже проездом, а если удавалось убедить капитана причалить близ Оствика, то такой день можно было считать счастливым.
Сейчас же, когда Хоксворт сам прокладывал маршрут следования, было бы удивительно не найти бриг, выдающий себя за торговое судно, в порту. Пока остальная команда занималась пополнением запасов или кутежом, сам марчанин, прихватив пару матросов, наведался в кузницу, где ныне трудились его родные братья. Для них он был всего лишь не очень частым, но крайне щедрым покупателем, что, помимо прочего, каждый свой визит скупал и все фрукты в лавке их пожилой матери. Искателя такой расклад полностью устраивал — так, в какие неприятности он бы не вляпался, его семье ничего не будет угрожать.
Вернувшись с несколькими ящиками всякого и увидев радостную реакцию кока на всё это разнообразие, Хейден прихватил пару спелых красных яблок и уже было собрался приступить к дегустации, как кто-то из матросни его окликнул.
— Что там опять? — проворчав, он всё же вышел навстречу двум визитёрам, видок которых оставлял желать лучшего — парочка явно провела много времени в дороге, а судя по осунувшимся лицам, спать им если и приходилось, то чутко и довольно мало. Услышав имя адмирала Армады Удачи, брюнет лишь вопросительно вскинул бровь, делая вид, что понятия не имеет, о ком речь, но когда в его руки попало письмо, всё встало на свои места.
— Шевелитесь, бездельники, скоро отходим! — Отдав команду своим людям, Лис повёл парочку на палубу, где удалось спокойно обсудить цену вопроса и в конечном итоге договориться на удобные для всех условия. Хотя учитывая состояние визитёров, они явно были согласны на всё, лишь бы поскорее убраться подальше от этих мест.
— Должен предупредить, что мы не пассажирское судно, поэтому роскошных спальных мест не ждите, как и блюд в меню. — Беззлобно усмехнувшись, брюнет бросил собеседникам те самые яблоки, что так и держал в руке весь разговор, после чего кивнул, приглашая следовать за собой.
— Примерно через полчаса мы покинем порт, а пока я проведу для вас экскурсию и познакомлю с прекрасными людьми, чьи рожи вам придётся видеть ближайший месяц, если погода будет нам благоволить. — Тон пирата сочился неподдельным добродушием, а на губах играла лёгкая улыбка.
— Начну с себя — капитан Хоксворт, к вашим услугам. Вот этот рыжий здоровяк — он указал рукой на высокого мужчину с рыжей аккуратной короткой бородкой, заплетённой в косу, и с такого же цвета густой копной волос, доходящей до середины спины. — Старший помощник Дрейк. Если вдруг возникнут какие-либо вопросы или проблемы, можете обращаться к нему. Если необходима помощь лекаря, то стоит обратиться к Эйлин, её вы найдёте в трюме и сразу узнаете, только мой вам совет — не соглашайтесь, если она вдруг решит попросить вас помочь с каким-нибудь исследованием. — Продолжая свой рассказ, он вместе с попутчиками спустился в трюм, визуально поделённый на несколько секций. Помимо обширного склада здесь был небольшой лекарский отсек, где недавно упомянутая эльфийка занималась смешиванием эликсиров, большая спальная зона, где отдыхала остальная команда, и некое подобие отгороженной комнаты с парой крепких гамаков и тумбой для вещей, прикреплённой к полу и стене.
— Располагайтесь здесь. Камбуз вы найдёте на палубе, гальюн — на носу. Если имеются вопросы или пожелания, то я готов выслушать.

Счастье — хрупкое, призрачное, реальное.
Счастье, о котором Рукия не смела даже мечтать.

Все эти 40 лет были изнурительно болезненными, переворачивающими ее жизнь с ног на голову, полными дезориентации и горечи. Каждый день, прожитый без него, вел к деморализации. Рукия очень хотела бы остановить процесс упадка: вернуть жизненные силы, зажечь огонь в глазах, но как бы она не пыталась мужаться — без него все было не так; до падающих из рук вещей, бардака в голове, сомнительных успехов в обучении и продвижении по службе. Все эти 40 лет складывалось впечатление, что она одета в невероятно узкое кимоно, сковывающее шаги. Она буксовала на месте, но избавиться от мрачных одеяний не могла. Шаг за шагом пыталась двигаться дальше, но оставалась на месте.

Проговорив обиды, она почувствовала облегчение: и моральное, и физическое. Словно плотно затянутую ткань ослабили, позволив ей вдохнуть полной грудью. Вдохнуть и, наконец, украдкой почувствовать себя живой, а не переломанной и сломленной.

Она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и тепло улыбается. В руках греет тяван с давно остывшим чаем; и просто радуется импульсивности и эмоциональности лейтенанта. Несмотря на шебутных Котетцу и Коцубаки, ей порой не хватало громогласного и порывистого Ренджи. Его никто не смог бы заменить — и никто не заменил. На первый взгляд Ренджи кажется, как говорят в Мире живых, крутым парнем, уверенным в себе и способным накостылять любому обидчику, слишком успешным для всех миров и их пересечений, но сейчас она видит — он слишком много храбрился и храбрится до сих пор. Она это даже не видит, а чувствует кожей — так, словно они стали единым целым, слишком сильно переплетясь душами.

«Знаешь, за эти сорок лет я столько всего хотела тебе рассказать — украдкой даже думала завести дневник и записывать туда мысли или события, которые… ты бы оценил. Которые меня зацепили за живое. А сейчас я смотрю тебя и все слова, все переживания кажутся ничтожными. Ренджи, я просто рада, что ты рядом. Снова. Как и раньше. И большего мне не нужно».

Где-то в глубине души Кучики бережно хранила хрупкую надежду, что они воссоединятся — может, все и не будет как прежде, но…

она просто не могла позволить себе думать, что работая в одной организации и имея хоть одну точку пересечения, — Бьякую — они всю жизнь будут порознь.

Поэтому, находясь в его объятиях, она словно пытается надышаться им — пропитаться целиком и полностью, чтобы потом вспоминать об этой судьбоносной ночи. Ночи, с которой их отношения продолжились — новым витком, новым дыханием. Морозным, обжигающим. Заставляющим оставить под толщей льда все, что заставляло нутро скручиваться штопором под натиском боли.

Их разговор настолько увлекательный, что за окном даже стихает ветер — прислушивается к громкому смеху и едва различимым словам, насыщается атмосферой рая в шалаше [кабинете, заваленном бумагами]; радуется их близости и душевному равновесию, на чаше весов которых — их детство и все невзгоды, прошедшие рука об руку.

— Да, сейчас, — кривя губы в привычной лукавой усмешке, тихо произносит Ру, все еще не желая выпускать Ренджи из объятий, — когда, если не сейчас?

Их авантюры никогда не отличались изощренностью или глубиной проработки плана. Они действовали нахрапом, — так, как и принято в Руконгае — поэтому и сейчас, толком не осознавая последствий, она поддается собственноручно выдуманному плану легко — без тени сомнения, в душе радуясь легкости Ренджи. Если рассуждать здраво и оценивать риски — им стоило бы остаться в казармах шестого отряда и не выходить до утра, [потому что караульные, патрулирующие Сейрейтей, могут быть достаточно суровы как с рядовым офицером, так и с лейтенантом]. Распорядок дня, как говорил Бьякуя, одинаков для всех — и любой нарушитель понесет заслуженное наказание.

Но ведь законы созданы для того, чтобы их нарушать, правда?

Ни одно наказание за нарушение комендантского часа не стоит и минуты, проведенной рядом с Абараем на очередной вылазке; [ради него она готова скатиться вниз по карьерной лестнице и лишиться высокого родового статуса]. Кучики ни секунды не сомневается в гениальности бредового плана — так, как не сомневается ребенок, на зло маме отмораживающий уши. Заливаясь тихим хохотом под порывистое «узнаю свою Ру», она соскальзывает с его коленей, тонкими пальцами сжимая грубую ткань униформы.

Он настолько близко, что у нее вновь перехватывает дыхание. Кучики медленно [натужно] выдыхает, потупив взгляд как школьница, которая впервые влюбилась; ей страшно признаваться себе в том, что она отвыкла от близости Ренджи [и любого другого мужчины] — будь то похлопывание по плечу или поддерживающие объятия. Сейчас она чувствует себя ссохшейся хрупкой веточкой сакуры, которая готова сломаться под грубыми руками от одного неловкого движения, но этот страх, уверена она, необоснован — Ренджи не причинит ей вреда.

Никогда не причинял.

В лунном свете Сейрейтей прекрасен — настолько, что у Рукии перехватывает дыхание, едва они оказываются за пределами казарм шестого отряда. Длинные извилистые проулки ничем не подсвечены, свет в других казармах давно уже погас. Всегда шумный город сейчас похож на спящего ребенка, затихшего после очередного сумасшедшего дня. Кучики скользит взглядом по переулкам-артериям, ведущим в разные части Сейретея, пока взглядом не упирается в поместье, возвыщающееся вдали.

Подсвеченная бездымными светильниками входная группа — единственное скудное освещение во всем городе.

Если они пойдут в ее дом как обычно, — напролом — могут возникнуть легкие трудности, связанные с нарядом, патрулирующим районы Сейрейтея; и, даже несмотря на то, что она направляется в собственные покои, отвественности не миновать: комендантский час распространяется на всех; даже на владельца лейтенантского шеврона.

Она колеблется, судорожно обдумывая его вопрос. Рукия привыкла пользоваться главным входом и, откровенно говоря, за все время проживания в особняке ей элементарно не_хватило_ума поискать лазейки — и речь даже не о черных входах.

«Но вариант точно должен быть, иначе как на территорию попадала Ячиру с женским клубом?»

Перемахнуть через забор, ограждающий дом клана от внешнего мира, конечно, будет самым простым вариантом… но они не ищут легких путей. Осматриваясь, она указывает пальцем на вход, где примерно в это время должна проходить смена караула.

— Давай через восточный вход. Пока они там будут лясы точить, мы прошмыгнем, — срывающимся шепотом произносит Рукия, указывая рукой в сторону нужных ворот.

Она оказалась права: смена дежурных происходит спустя несколько минут после того, как Абарай оказывается у нужных дверей. Неотрывно глядя на своих же слуг, Кучики первой проскальзывает на территорию поместья, махнув рукой Ренджи.

— Пошевеливайся, — одними губами произносит, переминаясь с ноги на ногу. Ей сложно поверить, что их план действительно удался и они не провалились: их не заметили [наверное], да и здесь, судя по всему, им уже ничего не угрожает.

От восточных ворот до пруда с карпами, которых выловила Ячиру, буквально подать рукой; и нужное расстояние они преодолевают за считанные секунды, переходя на мерцающий шаг. Вода, переливами отражающая свет луны и блеск звезд, спокойна — лишь изредка покрывается тонкой рябью от легких порывов ветра, плещась в берегах. Здесь, у водоема, совершенно иной воздух: свежий, одурманивающий; вызывающий глупую улыбку.

Игриво глядя на Ренджи, Рукия сбрасывает обувь, закатывает хакама и ширтаге, подходя ближе к краю воды.

— Шалость почти удалась? — тихо смеясь, произносит шинигами, пальцами ноги касаясь прохладной воды; оставляя конечное решение за ним — действительно ли они поплавают в свете луны или лишь посидят на берегу?

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Песня — единственное, что может спасти этот серый город.

Чистая и живая, идущая из глубины. Она звучит каждый день.
На перекрестках Невского проспекта.
На Дворцовой площади.
На Марсовом поле.
На крохотной кухне на Ветеранов с жалобно скрипящими половицами и давно облупленной штукатуркой, открытым настежь окном.

Она поет о любви, добре, нежности. О том, что тронет струны души любого — спешащего на работу, к любимой девушке, домой к ребенку.

В каждой строчке, каждом аккорде — частичка ее самой, как свет в окне, который не гаснет даже в самую длинную северную ночь.

И лучший отклик — это не монета в кофре и не донат на экране, а взгляд человека, что, услышав её голос, притормозил, задержался и позволил себе остановиться. Почувствовал момент. Возможно, улыбнулся — ей и своим собственным воспоминаниям, которые неожиданно пробудила мелодия.

Сегодня — не исключение.
Она вновь выходит на Невский проспект — туда, где он пересекается с набережной канала Грибоедова, перекидывает через плечо ремень от гитары, проверяет, подключены ли провода к комбику и ударяет по струнам.

Под накрапывающим дождем и воющим ветром в толпе туристов, стремящихся укрыться под козырьками небольших ресторанов и известного на всю страну Дома Зингера. И лишь местные — закаленные в дождях и метелях — стоят скромным полукругом, слушая голос, способный перебить даже разбушевавшуюся воду в канале. 

— Не стойте, пожалуйста, на проезжей части, так любви можно не дождаться, — громко произносит она нараспев в микрофон, глядя, как зевак становится все больше, — и продолжает свою песню.

тот, кто погас, будет снова любить
за рассветом близится вечное лето
ночь до зари, ты в душе береги свою птицу
не дай ей разбиться

Создавая такие песни, ты не ждешь широкого признания, но надеешься, что в самый сложный момент ее услышит тот, кому предначертано — судьбой ли, волей случая. И каждый раз такой человек находится — или несколько. Те, кто подходят, берут за руку, всматриваются в глаза, словно надеются найти там отблески солнца.

Но Марина и подумать не могла, что ее песня привлечет не просто зевак.
В ее голос вплетается чужой — такой же пробуждающий и воодушевляющий.
Мужской, с легкой хрипотцой.
Несущий в себе свет и облегчение.

Она улыбается ему, но близко к себе не подпускает — будет еще время.
Заканчивает песню под овации, она склоняется в легком реверансе, отводя в сторону подол юбки, расшитой кружевом. Отбрасывает мокрые пряди с лица и не перестает улыбаться — лучезарно, тепло. Ей так бы хотелось обнять каждого, кто сейчас вместе с ней живет в этом моменте, но фокус внимания переводит на себя мужчина, исполнивший часть песни вместе с ней.

— Очень приятно, Ваня. Марина, — она поворачивается к нему, не переставая улыбаться и протягивает руку для знакомства.

— И вместе со мной для вас пел — Ваня Муйнен, — произносит она в микрофон, представляя второго солиста и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы в заслуженной симпатии слушателей искупался и он.

— Ты красиво поешь. Почему я не видела тебя тут раньше? 

Она не спешит заводить новую трель, делая небольшую паузу — и люди не расходятся, ожидая продолжения. Которое, безусловно, будет.
С ним.

Вообще-то, он немного соврал дяде Яо. Про маму Лань Сычжуя сказали всего ничего, обозвали её «дурнушкой», с чем Цзинь Лин был абсолютно не согласен. Потому что у некрасивых родителей не рождаются красивые дети, вернее, детей некрасивых родителей в орден Гу Су Лань просто не берут, разве нет? Ну и представить себе, что у строгого и величественного, ледяного и хладнокровного Ханьгуан-цзюня есть сын – это ж вообще сумасшедшими надо быть! К нему и на сотню цзянов страшно подойти, - Цзинь Лин слегка поёжился, вспоминая идеальное, словно из нефрита выточенное лицо Ханьгуан-цзюня. В смысле… представить, что у такого мужчины была жена? Да это жуть полнейшая! Он это даже в свои четырнадцать лет понимает.

Но всё равно, ложь дяде Яо получилась не совсем ложью. Про мам нельзя говорить плохое – Цзинь Лин в своё время ох и наслушался про свою. И некрасивой её тоже называли! – но с гобелена в его покоях на него смотрела самая красивая женщина на свете, с улыбкой нежной, как прикосновение тёплой воды, и большими ясными глазами. Она, по правде сказать, затмевала собой – ну, для А-Лина, - нарисованного рядом с ней отца. У него тоже были добрые глаза, и горделиво е выражение лица. Цзинь Лин унаследовал от него цвет глаз – карий с прозеленью, иногда вспыхивающий золотым. «Как болотная вода на солнце», - как-то довелось ему услышать. Слова обидные – ещё бы, кому понравится, что его с болотом сравнивают, но Цзинь Лин досады не ощутил. Потому что вода в Пристани Лотоса - на маминой родине, просвеченная солнцем, действительно такого оттенка – там, где корни лотосов переплетаются, удерживая их у поверхности заводей.

Ну и в принципе, всем давно известно, что Цзинь Лин очень похож на своего дядю, маминого брата – настолько, что их порой принимали за отца и сына. Дядя Цзян всегда сердито вскидывался на такое – отчитывал ошибившихся, метал серыми глазами стальные молнии. Да, вот только цветом глаз они с дядей и различаются.

«А у Лань Сычжуя глаза какого цвета?» - он слегка сбил шаг, и спешащая навстречу служанка заметила его.

- Молодой господин Цзинь, что я могу для вас сделать? – он уже отучил слуг задавать ему глупые вопросы наподобие «что вы здесь делаете». Хочет – и делает, гуляет и ходит, где хочет! Вот как сейчас, к примеру, оказался близ кухни.

- Ничего, - у служанки в руках был большой поднос со съестным. Цзинь Лин с любопытством заглянул – хм, странная пища. Обычно в Ланьлин Цзинь питаются более… богато. И уж точно более вкусно. Фу, капуста?? Кошмар, кто станет есть такое?? – Ты это кому несёшь?

- Уважаемым гостям из ордена Гу Су Лань…

- И не стыдно тебе?! Почему нашим гостям подают подобную дрянь?! – Цзинь Лин схватил поднос, и с грохотом швырнул его о стену. – Ты их оскорбить что ли хочешь??
- Помилуйте… молодой господин… я не… - Цзинь Лин выдохнул, понимая, что девчонка-то и правда не при чём, ей что поставили на поднос, то она и несёт. Но всё равно! Где это видано, чтобы в прославленном ордене Ланьлин Цзинь столь уважаемых гостей кормили куриными ножками, непонятным супом, и… капустой! Где утка с красной спинкой и розовым мясом, где хрустальные баоцзы, где лапша семи видов в крепком бульоне, где, в конце концов, соловьиные язычки?? Соловьи закончились вдруг резко, да?

- Я иду на кухню, - безапелляционно объявил Цзинь Лин служанке. Дядя Цзинь Гуаньяо срочно отбыл куда-то, иначе бы гости были приглашены на совместную трапезу. И уж там-то и впрямь подавали бы блюда, достойные императорского стола! А не вот это. Обленились, расслабились без главы ордена! – громко топая, Цзинь Лин прошествовал на кухню, где что-то шкворчало, дымилось, звенело, сверкало медью и громыхало сковородами. Как тут готовят – он прекрасно знает, и готовят тут превосходно, так почему посмели приготовить… к-капусту???

- Эй, дядя Ян! Что за пищу вы вздумали подать нашим гостям из ордена Гу Су Лань? – голос Цзинь Лина запросто перекрыл гомон кухни. Дядя Ян, тощий как щепка главный повар, с виду свирепый, будто бешеная крыса, но готовящий такие невероятные яства, что вкушавшие их готовы были проглотить собственные языки! – так вот, дядя Ян обернулся от плиты, и воинственно встопорщил пегие седые усы.

- А! молодой господин! – в руке он сжимал нож, и со стороны могло показаться, что он вот-вот накинется на Цзинь Лина. – Что творится! Что происходит! Нет, нет, я не переживу такого позора! Вы тоже это заметили, верно ведь, молодой господин?? Я им говорю – великий и досточтимый Цзэу-цзюнь, позвольте мне угостить вас, как подобает, а он мне: нет, старина Ян, нам достаточно самой простой пищи. Самой! Простой! Пищи! – воздев к потолку костлявые руки, дядя Ян затряс ножом. – Какое бесчестье для кухни ордена Ланьлин Цзинь!!

- Да! – Цзинь Лин в сердцах стукнул по какой-то кастрюле. Та загудела тревожными нотами боевого рога.

- Но я не могу ослушаться такого уважаемого человека, молодой господин Лин, старый Ян всего лишь слуга, он может лишь подчиниться, молодой господин – даже если ценой этого станет невыразимый позор…

- Ещё чего! – вспыхнул Цзинь Лин. – Слушай, что я скажу! Сделаете вот так!..

---

… - Они превратили курицу… в это? – дядя Цзян похвалил бы его за такое решение, непременно, радовался Цзинь Лин, тише мышки сидя за ширмой близ покоев, в которых разместили заклинателей из Гу Су Лань. – Я в жизни не пробовал ничего подобного! Как они так завернули её?..

- Эй, не съедай всё! Оставь мне. Нет, правда, это грибы муэр? По вкусу будто красная утка!.. И никакой капусты, слава небесам!..

План Цзинь Лина был прост и гениален, по его мнению. Пища должна быть самой простой? Хорошо, пожалуйста, пусть там будет всё самое простое, и приготовлено просто – но непременно изысканно. Ингредиенты и приправы – все те же самые, однако способ приготовления будет соответствовать мастерству дяди Яна. И получилось прекрасно! Кажется, всем всё понравилось, - Цзинь Лин легонько похлопал себя по зарумянившимся от удовольствия щекам, и заулыбался – Цзэу-цзюнь не выказал неодобрения, и все адепты довольны. Голоса Лань Сычжуя не слышно, кстати. Наверное, рот едой занят, ха-ха! – Цзинь Лин осторожно провертел в ширме пальцем дырочку, и приник к ней одним глазом.

Адепты ордена Гу Су Лань, рассевшись полукругом, уплетали принесённые им блюда. Такие весёлые! «Не как дома, да?» - кто-то пошутил. Что, а дома как? Словно ответом на его мысли, Лань Цзинъи засмеялся:

- Да, тут можно поболтать за едой, - ничего себе. Вот это каторга. А Цзэу-цзюнь, похоже, совсем не против такого поведения своих подопечных… так, с этим всё ясно, а где же Лань Сычжуй?

- Бедолага Сычжуй. Ему не достанется, - кто-то из адептов отправил в рот произведение одуряюще пахнущий вонтон с начинкой из взбитых яиц и молодого бамбука.

- Я хотел принести ему еды, но он отказался. Сказал, что это его наказание, - наказание? За что?? За драку что ли? Неужели, - Цзинь Лин переполз чуть в сторону, чтобы впиться негодующим взглядом в Лань Сичэня, - Цзэу-цзюнь наказал Лань Сычжуя за драку? Этот улыбчивый и добрый человек? Да даже А-Лина не наказали!

- Он сам сказал, что наказан. И что есть не будет. Со вчерашнего дня не ест, получается. Но ты же его знаешь. Он упрямый, совсем как… - Лань Цзинъи осёкся, глянув на Цзэу-цзюня. Тот же продолжа безмятежно вкушать рис – драгоценно сверкающий, белый, будто свежевыпавший снег. «Кажется, у них ведь запрещено обсуждать других за их спиной?» - припомнил Цзинь Лин.

- Как Ханьгуан-цзюнь, верно, - вздохнул Лань Цзинъи. Адепты замолчали. Цзинь Лин надул губы, выпрямляясь. Ладно, он всё понял. И это его вовсе не радует.
О Цзинь Цзысюане, отце Цзинь Лина, никто и слова дурного сказать не смел. Даже дядя Цзян, несмотря на то, что в юности они не были друзьями, говорил о нём со сдержанным уважением. «Он хорошо постарался ради твоей мамы», - что кто-то «хорошо постарался», такое ещё поди услышь от дяди Цзяна! И про Ханьгуан-цзюня, казалось Лину, никто не смеет болтать всякое. Если кого и следовало наказать, так это тех негодяев, что несли всякую чушь о нём и о Лань Сычжуе. И прикопались же к гостю, твари. И всё-таки важно другое – где сам Лань Сычжуй? в спальных комнатах?..

---

«Вот уж точно… странный», - Цзинь Лин шагал по ступенькам, спускаясь к нижним тренировочным залам, не опасаясь расплескать свою ношу – дядя Ян накрепко закрыл коробку крышкой, и отдельными крышечками – всё, что в неё упаковал. Снизу веяло холодом, Цзинь Лин слегка поёжился – зима, всё-таки. Нижние уровни Башни Карпа вырублены в скале, и отапливаются нечасто. И Лань Сычжуй выбрал для наказания такое место – вот уж точно странный! Узнать, где он сидит, было нетрудно - слуги обо всём осведомлены.

«Молодой господин Лань сидит там? В каменной дыре? О, это очень нехорошо, молодой господин Цзинь, это решительно нехорошо», - ярко-алое варево переливалось густо и блестяще. Упругие стебельки лапши свивались пухлыми клубками, ломтики мяса благоухали так, что восхитились бы и небожители, а свежая зелень радовала глаз. «Этот суп с лапшой обязательно согреет и поддержит его, молодой господин. Пожалуйста, передайте молодому господину Лань наши наилучшие пожелания…» - он был благодарен дяде Яну за то, что тот не стал расспрашивать, почему молодой господин не поручит такую работу прислуге.

- Это не Лань Цзинъи. Это Цзинь Лин, - Лань Сычжуй сидел спиной к двери. Разговаривать с его спиной, по которой спускались длинные тёмные волосы, было неприятно, и Цзинь Лин слегка повысил голос.

- Мне доложили, что ты ничего не ел. Я решил принести тебе трапезу, - цени это – до тебя снизошёл сам наследник клана Ланьлин Цзинь.
Лань Сычжуй взглянул на него, но в неярком свете ламп по стенам было всё-таки не разобрать, какого цвета у него глаза.

- Если откажешься – оскорбишь орден Ланьлин Цзинь. Дядя Гуань… то есть Лянфань-цзюнь в отъезде, так что в его отсутствие Башней Карпа управляю я, - формально – тётя Су, но… необязательно ведь гостю углубляться в такие тонкости.

- Ешь, - он сел напротив Лань Сычжуя, открывая коробку с едой. В нетопленом помещении (бр-р-р, ну и холодрыга! А этот ещё сидит в нижней рубашке!) божественный запах ощущался в десятки раз сильнее, и Цзинь Лин порадовался, что успел перекусить, пока дядя Ян готовил для Лань Сычжуя.