ССЫЛКА НА РОЛЕВУЮ: https://imperiofatum.f-rpg.me/
ЖЕЛАЕМАЯ ВНЕШНОСТЬ: lana parrilla
ТЕКСТ ЗАЯВКИ:
Эриния — двойняшка Деметриуса, женщина, которая носит маску примерной леди, но за ней скрывается холодный расчет и опасная сила.
— Будучи одновременно Пожирателем Смерти и лейтенантом авроров, она играет на две стороны, и никто не знает, где ее истинная лояльность
— Она может быть информатором для Пожирателей или для аврората — в зависимости от того, кому выгоднее продать секреты
— Она мать и дочь — единственное, что у нее осталось, и ради нее Эриния готова на все
— Эриния образцовая чистокровная леди, вернувшаяся в родовое гнездо после смерти мужа — идеальный фасад для темных дел
В рамках сюжета Эриния живет в родовом поместье Ноттов с дочерью. Она поддерживает видимость нормальных отношений с Танатосом, но втайне сохраняет связь с Деметриусом, которому доверяет как никому другому. Она служит Темному Лорду, но одновременно работает в аврорате — и никто не знает, на чьей она стороне на самом деле. Возможно, она не знает этого и сама.
Эриния Нотт родилась 24 сентября 1938 года вместе с братом-двойняшкой Деметриусом. Она была желанным ребенком — их мать, Эллисон, так хотела дочь, что пошла на темные ритуалы, чтобы забеременеть. Но Деметриус оказался досадным приложением, а Эриния — центром материнской вселенной. С детства она привыкла к двойной игре: при родителях — идеальная дочь, холодная и безупречная, наедине с братом — соавтор всех его авантюр, сообщница в шалостях, а позже — в чем-то большем.
Их связь с Деметриусом была почти мистической, свойственной лишь тем, кто разделил утробу матери. Он доверял ей абсолютно всё, и она отвечала ему тем же. В Хогвартсе они оба попали на Слизерин. Для посторонних Эриния была образцовой слизеринкой, которая при родителях смотрела на брата свысока. Когда они перешли на старшие курсы, их игры приобрели изощренный характер. Двойняшки превратили в искусство находить чужие слабые места, смаковать чужую несостоятельность, унижение, слезы. Эриния, которая при родителях продолжала изображать холодное превосходство, наедине была с ним на одной волне.
На выпускном балу в 1957 году между ними случилось то, что стало продолжением их странной близости и ее завершением. После школы их пути разошлись. У каждого была своя жизнь, свои игры, свои секреты. Но ту ночь они оставили между собой — тайну, которую никто больше никогда не узнает.
После школы Эриния вышла замуж за Роули. Это был брак по расчету, союз двух семей, в котором не было места чувствам. Она никогда не любила его. Он был холоден, жесток, и каждый день в браке был для нее пыткой. Она родила дочь, но это не смягчило ее ненависти к мужу. Эриния терпела, ждала, строила планы — но не знала, как избавиться от человека, который делал ее жизнь невыносимой.
Когда дочери было не больше пяти лет, Роули умер. Официально — от несчастного случая. Эриния точно знала, что к его смерти причастен Деметриус. И она была благодарна ему. Он сделал то, на что она сама не решалась. Он избавил ее от брака с ненавистным человеком, подарил ей свободу. С тех пор их связь стала еще крепче.
Вместе с дочерью Эриния вернулась в родовое поместье Ноттов и вернула девичью фамилию. При Танатосе она изображает холодное равнодушие, при посторонних — скорбящую вдову, которая нашла приют в семье. Но втайне она продолжает общаться с Деметриусом, и в их письмах нет ни капли осуждения — только поддержка, только та странная близость, что связывала их с детства.
Эриния пошла по двум дорогам сразу. Она стала Пожирателем Смерти — средний круг, достаточно высоко, чтобы иметь доступ к информации, но недостаточно, чтобы привлекать лишнее внимание. И одновременно она служит в аврорате в звании лейтенанта. Никто не знает, где ее истинная лояльность. Возможно, она не знает этого и сама. Она играет на две стороны, продает секреты тем, кто больше платит, и ждет того момента, когда сможет использовать свое положение для защиты тех, кого любит.
Сейчас, в 1980 году, Эриния продолжает свою двойную игру. Она живет в поместье Ноттов с дочерью, поддерживает видимость нормальных отношений с Танатосом, но сохраняет верность Деметриусу. Она выполняет задания Темного Лорда и одновременно ходит в рейды с аврорами. Она балансирует на лезвии ножа, и одно неверное движение может стоить ей жизни. Но Эриния привыкла к риску. Она привыкла к игре. И она знает, что за спиной у нее всегда есть брат, который придет на помощь.
ВАШ ПЕРСОНАЖ:
Если вы считаете, что родиться в семье чистокровных волшебников-аристократов — благо, вы никогда не были Деметриусом Ноттом.
На первый взгляд он — воплощение породы. Темные волосы, карие глаза, аристократичные черты, безупречная осанка. В нем есть та внутренняя уверенность, которая не нуждается в демонстрации. Он не играет роль — он живет в ней. Но если присмотреться, за маской безупречности скрывается другое: холодный расчет, многолетняя привычка просчитывать собеседника на несколько шагов вперед и тяжелый взгляд человека, который слишком рано понял, что любовь надо заслужить.
Ему за сорок, и возраст читается не в морщинах — в том, как он смотрит. Устало. Пронзительно. Так смотрят люди, которые слишком много раз сталкивались с предательством и перестали удивляться. Он держится идеально ровно, но в каждом жесте чувствуется скрытая угроза. Это не показная опасность — это привычка выживать.
Деметриус — младший сын в семье, где младших не ждали. Его появление на свет было случайностью, досадным приложением к долгожданной сестре-двойняшке. Мать смотрела сквозь него, отец — свысока. Любовь в его мире была валютой, которую нужно заработать. И он пытался. Шалостями, успехами, позже — бизнесом, темной магией, опасными связями. Но семья так и не научилась его любить. Она научилась его использовать.
В нем сочетаются несочетаемые вещи. Он может быть холодным и расчетливым, а через минуту — яростным и бескомпромиссным. Может раздавать приказы ледяным тоном, а потом шептать что-то на ухо женщине так, что у нее подкашиваются колени. Он жесток — и это не просто инструмент. Ему нравится причинять боль. Нравится изучать пределы человеческого тела, видеть, где проходит грань между страданием и сломом, между страхом и животным ужасом. Это не садизм в его примитивном проявлении — это холодное, почти научное любопытство, смешанное с удовольствием. Он психопат в том смысле, что чужая боль не вызывает в нем сочувствия. Она вызывает интерес.
Он умеет быть благородным, когда это выгодно, и подлым, когда это нужно. Он никогда не извиняется и не оправдывается. В его мире есть только его правила.
В движениях — точность и экономия. Ничего лишнего. Ни одного резкого или необдуманного жеста. Он контролирует свое тело так же, как контролирует свои слова, свои эмоции, свою жизнь. Даже когда злится, это не заметно со стороны — только легкое напряжение челюсти, только чуть прищуренные глаза. Взрывная ярость, на которую он способен, всегда остается за закрытыми дверями. Но зато за этими дверями он может позволить себе то, что скрывает от мира — наслаждение процессом, удовольствие от власти над чужой болью. Он может быть собой.
У него есть привычка чуть склонять голову набок, когда слушает собеседника. Не демонстративно, не насмешливо. Скорее как хищник, который изучает добычу. Многие теряются от этого жеста, начинают запинаться, говорить лишнее. Деметриус знает это — и пользуется. Ему нравится наблюдать, как человек ломается под его взглядом. Это маленькое удовольствие, в котором он редко себе отказывает.
Он прошел через многое. Уход из дома в семнадцать. Годы, когда он строил бизнес с нуля, доказывая, что достоин фамилии, которую на него хотели повесить как клеймо. Поражение, когда он проиграл в карты почти все, что имел — и девушку, которая могла стать его женой. Он не знал, что та ночь сломает ее жизнь. Он не знал, что у нее родится от него сын. Он узнал об этом только сейчас — и еще не решил, что с этим делать. Хотя, если честно, ему почти все равно. Она была пешкой. Инструментом. Изучать ее пределы было интересно, но не более.
Он женился на Августине Джексон, дочери американского магната, чтобы получить доступ к его кораблям и состоянию. Она была влюблена в него. Он — нет. Их брак был формальностью, декорацией, которую они поддерживали ради бизнеса. Она потеряла нескольких детей — от него, а может и не только от него. Она спала с его братом Танатосом. Она замышляла его убийство вместе с Танатосом. И в январе 1980 года она умерла. Деметриус не пролил ни слезинки. Более того — он испытал удовлетворение. Еще одна фигура убрана с доски.
В его жизни есть Альба Маркетти. Итальянка, племянница человека, которого Деметриус убил на Корфу в 1973 году. Она не боится его. Возможно, это единственный человек на земле, кто видит его настоящим и не отворачивается. Он любит ее так, как не любил никого. И это странное, почти болезненное чувство — единственное, что делает его уязвимым. Единственное, ради чего он готов сдерживать свои темные порывы. Но только ради нее. Остальные — по-прежнему инструменты.
Деметриус — Пожиратель Смерти. Не фанатик, не идеалист. Он вступил в Пожиратели, потому что был должен Танатосу. И только позже понял, что брат никогда не собирался возвращать его в семью — он хотел использовать его и выбросить. Теперь Деметриус знает, что Танатос спал с его женой, что они замышляли его убийство, что ему не на кого рассчитывать, кроме себя и, возможно, Альбы, Эринии и племянницы Фрейи. И это знание греет его. У него появилась новая цель.
Он циничен. Он устал. Он жесток. И он не сломлен. Деметриус Нотт не умеет сдаваться. Не умеет просить прощения. Не умеет отпускать. Зато умеет ждать, мстить, побеждать — и получать от этого процесса искреннее, почти детское удовольствие.
Стиль одежды — безупречный, но без перегибов. Темные, благородные оттенки. Мантия сидит идеально, но не как на манекене — с легкой небрежностью, которая говорит о том, что он не нуждается в том, чтобы кому-то что-то доказывать. Аксессуары — только функциональные. Он не носит метку Пожирателя напоказ — она скрыта под тканью и чарами, но он знает, что она там, жжет и напоминает, что он один из клейменого скота. И знает, что однажды, возможно, придется за нее ответить. Его это не пугает. Наоборот, будоражит.
ПРИМЕР ВАШЕГО ПОСТА:
Деметриус, конечно, не рассчитывал, что этот день станет самым счастливым днём его жизни и так далее по списку из дешёвых романов, где два любящих сердца наконец находят друг друга. В их браке не было ни любви, ни счастья — только необходимость. Холодный расчёт, замешанный на выгоде и упрямом желании не проиграть. Ради этой победы он пошел по головам и согласился на всё — даже на роль безупречного жениха, даже на клятвы, которые для него был пустым звуком.
Впрочем, это не требовало особых усилий. Лицемерие было в его крови, таким же естественным, как дыхание. Он мог улыбаться — убедительно, мягко, даже с оттенком нежности. Мог смотреть так, будто действительно души не чает в женщине рядом. Мог подносить ее руку к губам, шептать положенные слова и ни разу не дрогнуть. Для аристократа это было не искусство — привычка, отточенная с детства. Просто ещё один спектакль, просто ещё один день, как и тысячи других до этого.
Но этот день всё же отличался. Не радостью, не торжеством, а тем, как неумолимо сжималось внутри что-то живое, лишённое возможности вырваться наружу.
Этот день был одним из худших в жизни Нотта. Не потому, что он лишал себя свободы — он бы не подписался на это, если бы действительно пришлось надевать кандалы. Не потому, что связывал себя клятвами — он оставил себе достаточно лазеек, и нарушить их для него было так же просто, как вдохнуть. А потому, что всё началось с письма. С короткого, сухого текста, от которого даже воздух в комнате стал тяжелее. Несколько строк, выбивших почву из-под ног, заставивших сердце биться так, будто внутри него взорвалось заклинание.
Он перечитывал его снова и снова, не веря. Потом просто сложил лист, сунул во внутренний карман и пошёл на церемонию, как шёл бы на казнь — с прямой спиной, без эмоций. Только с каждым шагом улыбка, натянутая на лицо, становилась всё туже, превращаясь в маску боли.
Продолжать её держать сегодня было равносильно пытке. Всё это — клятвы, музыка, аплодисменты, восторженные взгляды — казалось изощрённым издевательством. Он стоял рядом с женщиной, к которой не чувствовал ничего, кроме усталости, и думал лишь о том, что под этой шелковой рубашкой, под безупречным покроем мантии всё его тело как будто изрезано в кровь. Каждая улыбка — новый порез. Каждый вздох — шаг по битому стеклу. И единственное, что удерживало его на ногах, — упрямое желание не дать никому увидеть, как больно.
Церемония проходила как в тумане. Ритуальные слова звучали будто сквозь толщу воды — древние формулы, где каждая фраза имела вес, каждое движение рук было вписано в канон. Свет свечей мерцал на лицах гостей, играя бликами на золотых узорах мантий и бриллиантов. Деметриус произносил клятвы ровным, уверенным голосом, не запинаясь, не выдавая ничего лишнего. Всё происходило правильно. Безукоризненно. Чистая форма без содержания.
Она — сияла. В глазах Августины отражалось небо, свет, сама жизнь. Её пальцы дрожали от волнения, когда он надел кольцо, но дрожь эта была мягкой, трепетной, как у птицы, впервые выпущенной из клетки. Он вложил в неё достаточно — чуть-чуть внушения, едва ощутимого ментального давления, чтобы она была послушной, счастливой, покорной. Чтобы смотрела на него с любовью, не требуя ничего взамен.
Когда раздались первые тосты, когда гости один за другим начали произносить благопристойные речи о крепком союзе, чистоте крови и долге перед родом, Нотт уже почти не слушал. Он стоял рядом, улыбался, кивал, принимал поздравления, чувствуя, как его пальцы сжимают бокал так, будто тот может треснуть. Августина, опьянённая вниманием, смеялась звонко, искренне, будто каждая фраза была самым лучшим комплиментом в её жизни.
Танец. Он взял её за руку, прижал ближе, и тело двигалось само, точно помня хореографию без участия разума. Её щека прижалась к его плечу, дыхание горячей волной касалось шеи. Она тянулась к нему, словно кошка, наконец нашедшая хозяина, ласковая, благодарная. Он держал её, как держат дорогую вещь — не слишком крепко, чтобы не сломать, но и не отпуская. Для зрителей — идеальная пара. Для него — спектакль.
А потом — снова поздравления, звон бокалов, волна гостей, один круг сменял другой. Августина тянула его за руку, перетаскивая от одного общества к другому, представляя, хвастаясь, сияя новой фамилией, будто драгоценным камнем на шее. Её рука не отпускала его ни на миг, и с каждой улыбкой, каждым притворным кивком он чувствовал, как всё это — роскошь, вино, запах духов, шелест платьев — душит его всё сильнее.
Деметриус поймал момент, когда объявили танец невесты с отцом, и позволил себе облегчённый вдох. Под благовидным предлогом — уступить место, дать отцу право на сцену — он наконец отступил в тень. Достаточно далеко, чтобы исчезнуть из гула голосов, и всё же оставаться на виду. Чтобы никто не подумал, будто он скрывается.
Он стоял у колонны, с бокалом в руке, глядя, как они кружатся под музыку. Свет падал на лица, рассеиваясь в золотой пыли зала. Мир вокруг жил, шумел, радовался. Только он один стоял неподвижно, чувствуя, как кожа под воротником становится тесной, а улыбка — изощрённой формой пытки.
Он не сразу узнал женщину, которая подошла и сунула в руки подарок — движение было слишком уверенным, слишком будничным, будто она оказалась здесь случайно, между одним бокалом шампанского и другим. Только когда взгляд скользнул по лицу, по линии губ, по знакомому изгибу талии — он вспомнил. Узнал.
И губы сами растянулись в хищной, по-настоящему живой улыбке. Таких улыбок за вечер не было вовсе. В глубине зрачков заклубилась густая, липкая тьма, словно в зеркале на миг промелькнула его настоящая суть, тщательно скрытая под безупречным обликом жениха.
— Что такое, куколка? — голос прозвучал негромко, почти лениво, но в нём звенела сталь. — Неужели тебе не понравилось?
Пальцы сами собой развернули обёртку, неторопливо, с тем же вниманием, с каким сдирают с жертвы последний слой одежды. Бумага тихо шуршала, и вот под ней — переплёт, знакомый до боли. Он коснулся его, скользнув кончиками пальцев по обложке почти нежно, как касаются кожи любовницы, — проверяя, ощущая, возвращая себе. Открыл книгу, пробегая взглядом по страницам, выискивая едва заметные пометки на полях, ту самую строчку, где когда-то оставил метку — доказательство, что это действительно она. Та самая книга, которую Лидия украла у него.
Книга, что была ценна не своей редкостью и даже не содержанием. Вся ее ценность была лишь для него и тем откуда она у него.
Он закрыл книгу, выдохнул коротко, с тихим смешком.
— Чрезмерно? — он чуть приподнял бровь, взгляд лениво поднялся на Лидию. — Такая большая девочка, а никто так и не объяснил, что брать чужие вещи без спроса нехорошо.
Тон — лёгкий, почти насмешливый. Но в этом «нехорошо» было больше угрозы, чем в открытой ярости. Деметриус покачал головой с притворным сожалением, будто осуждая её за детскую шалость, а потом медленно, с нарочитой осторожностью убрал книгу во внутренний карман мантии. Пальцы ненадолго задержались на ткани — как будто там, у сердца, прятал не просто вещь, а часть чего-то куда большего.
— Но ты ведь исправишься, правда? — добавил он почти шепотом, с мягкой усмешкой, от которой холодело внутри.
Он не торопился продолжать беседу. Просто смотрел — чуть склонив голову, прищурившись, будто рассматривал редкий, но всё же дефектный экспонат в собственной коллекции.
Нотт чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними, чтобы говорить вполголоса. Слова звучали мягко, почти доверительно, но в каждом слышался подспудный прикус угрозы.
— Ты правда думаешь, что всё это так просто? Что можно просто отдать — и всё закончится?
Он склонил голову, глаза на миг потемнели, в голосе проступил ленивый, почти ласковый металл:
— Нет, куколка. Так не работает. Проклятья — не двери. Их нельзя просто захлопнуть. Они цепляются, прилипают. К тем, кто тронул то, чего касаться не следовало.
Он позволил паузе повиснуть между ними, длинной и вязкой, как затянувшаяся тишина перед штормом.
— И потом, — он снова усмехнулся. — Разве я похож на того, кто может простить просто за красивую улыбку?
Он чуть приблизился, так что она могла уловить не только запах его парфюма, но и его самого. Запах угрозы, желания, не плотского стремления обладать, скорее показать свою власть.
— Ты кое-что обещала мне. И сбежала. Теперь... считай, что я требую компенсации.
- Подпись автора
