По всему поместью ползают огромные черные змеи, - шипя и присвистывая, они оставляют тягучие липкие дорожки сочащегося с клыков яда, который еще долго пузырится, выкипая от контакта с воздухом, - появившись вечером, под утро влажные следы остаются подсохшими разводами, и если наступить на них - прилипнешь к полу, ощущая отдаленное жжение.

- Мастер Лионель, вам следует поторопиться, если хотите успеть к завтраку вовремя, - голос новой гувернантки звенит от сдерживаемого раздражения, но это не ее вина: отец  был ярым поборником пунктуальности и за опоздание к любому событию ежедневного распорядка спрашивал не только с сыновей, но и с прислуги, за них отвечавшей (Лайни 11, и он "не в себе" - так что с него спрос не такой большой, как с Алистера, но Эдит все равно волнуется).

Мальчик с трудом отдирает застрявшую ногу от липкого отпечатка яда на полу - и делает превозмогающий шаг, стараясь не ступить в следующую черную  полосу; Эдит едва уловимо морщится и выпускает тонкую струйку воздуха сквозь сжатые зубы (когда она так делает, ее и без того тонкие губы превращаются в узенькую щелочку, напоминающую кромку на конверте в месте, где его запечатывают). Она берет Лионеля за руку и тянет за собой  - несильно (он ведь все-таки "графский сынок"), но достаточно ощутимо.

Лайни не пытается объяснить ей ни про змей, ни про их сочащийся яд, - когда он еще пробовал делать это, Эдит только качала головой и улыбалась, а потом начинала успокаивающе ворковать, точно заговаривая в нем какого-то незримого зверя, сидящего внутри, лепетала абсолютно невпопад: "Да-да, мастер Лионель, да-да, все хорошо, вон посмотрите, какое сегодня солнышко".

Они все так делают, когда Лайни заговаривает о том-чего-не-заметишь-с-первого-взгляда, - стоит ему раскрыть рот, чтобы поделиться чем-то действительно важным, как все вокруг (кроме Алистера, конечно, его милый брат всегда ему верит) внезапно превращаются в глупых заводных кукол, часто-часто кивающих и поддакивающих, но ничего не соображающих. Вероятно, думает иногда Лайни, это какое-то страшное проклятье. Вроде того, что было у бедной Кассандры в "Илиаде", которую им зачитывал мистер Хорпбрук, когда Лионелю было лет девять, и чтение еще давалось ему с трудом. Ей тоже никто не верил, хотя она говорила правду, - потому что таково было наказание, ниспосланное ей богом Аполлоном (за что, правда, Лайни так до конца и не разобрался, - вроде как, она отказалась "отдать себя" Аполлону, и тот очень расстроился, - но что это значит, так и осталось загадкой, а мистер Хорпбрук все время уходил от прямого ответа).

Лайни не помнит, чтобы ссорился с Аполлоном, - они вообще вроде как не знакомы, но все признаки проклятья налицо: он говорит правду, но ему никто не верит, более того, - когда другие люди слышат то, что он им открывает, они моментально глупеют и немного "сходят с ума", превращаясь в свору китайских болванчиков с ярмарки (Лайни помнит - они кивали точь-в-точь, как Эдит и прочие, когда он им что-то рассказывает). Стало быть, проклятье Лайни посерьезнее, чем у Кассандры - возможно, его наложил кто-то значительно сильнее Аполлона - Зевс, или может быть, Гера.

Как бы там ни было, Лионель не знает даже, как задобрить этих  жестоких богов - во всем Йоркшире нет ни одного храма греческого пантеона, а когда он спрашивает отца, нельзя ли как-нибудь это устроить, Альфред Эбернети багровеет и смотрит на него расширенными от ужаса и гнева глазами: "О каких богах ты говоришь, Лионель?"

После этого он второй раз в жизни велит ему опереться на дубовую скамью и спустить штаны. Розги пронзительно свистят в воздухе, хлестко опускаясь на нежную плоть, - Лайни послушно кричит (потому что он знает, что должен кричать, чтобы отец знал, что он усваивает урок и не беспокоился), а сам представляет, как сейчас на его белой коже расцветают тонкие алые полосы - пытается их сосчитать, но сбивается, - его отвлекает свист.

На экзекуции наказание неожиданно не заканчивается - еще около часа он стоит голыми коленями на крупе, насыпанной в келье, а после его запирают на три дня "на хлеб и воду" - с непременным наказом усердно молиться и просить Господа о спасении своей "грешной души". Лайни честно пытается - но не понимая своей вины, от установленных молитвенных текстов переходит к разговору с Богом, спрашивая его, что сделал не так и прося объяснений. Господь не отвечает - может быть, ему не до того, или он просто не слышит, - и Лионель быстро теряет к нему интерес. На исходе второго дня к нему - в уединенную комнату в восточном крыле, традиционно отведенную для "размышлений и очищения" - проникает Алистер, прячущий за пазухой еще теплый капустный пирог. Они едят его прямо руками, сидя на голом полу и отрывая пышные куски, а затем брат крепко обнимает его и укачивает, как маленького, что-то неслышно шепча в макушку. Под утро нашептывает ему, что сказать отцу, когда тот его выпустит и потребует отчета, - Лайни повторяет все точь-в-точь, не задумываясь, и граф Эбернети благосклонно кивает, - Алистер всегда  знает лучше, что другие хотят от него услышать.

Поэтому сейчас про змей он не говорит.  Покорно позволяет Эдит дотащить себя до столовой, чуть шаркая на ходу, чтобы оттереть подошвы от липкого яда - и тут же зарабатывая замечание от отца. Они едят в "благостном молчании" - Алистер смотрит только в тарелку, отец - просматривает утреннюю газету, а Лайни наблюдает за семейством пауков на потолке в самом дальнем углу комнаты,  - если сказать о нем, серебристую паутину тут же соскребут, и ему некуда будет смотреть за завтраком, так что он помалкивает.

Наконец, трапеза окончена, и отец сообщает им, что едет в город по делам, велит Алистеру быть прилежным на алгебре, а Лайни - на арифметике (сегодня приходит мистер Пэрренс, значит, они будут долго и муторно что-то считать), быстрым взглядом проверяет их тарелки ("оставлять еду - грех") и уходит.

Лайни тут же срывается с места, обегает стол и плюхается рядом с братом, впервые за утро позволившим себе улыбку.
- Вы с папой опять вчера ругались, - без вопросительной интонации произносит он, но смотрит на Алистера в ожидании.
Лайни не было при этой ссоре - его вообще в тот момент не было внизу - но он точно знает, что гостиная вчера стала полем боя. Потому что после каждого такого случая он находит черных змей и спотыкается о следы яда, сочившегося с их клыков.

Lionel "Lioney" Abernathy // Лионель "Лайни" Эбернети

"Queen - Somebody to Love"

fc: David Anders

» Раса: вампир
» Возраст: 28 / 328 [12.04.1694]
Обращен в 28
» Род деятельности: меценат, владелец сети модных салонов и бутиков, модельер / официальный глава клана Эбернети

У Алистера в волосах пшеничное золото, у Лионеля - белое серебро. "Мои солнце и луна", ласково говорит миссис Эбернети, любуясь сыновьями, и смеется своим заливистым рассыпчатым смехом - тем самым, в который когда-то влюбился ее муж, тем самым, от которого он сейчас невольно вздрагивает.
"Бедная Джейн" - так прозвали нынешнюю миссис Эбернети в округе, еще в те времена, когда она даже не знала графа, от которого однажды примет обручальное кольцо. Бедная, бедная Джейн - ее невинная робкая красота распускается как полевой цветок среди камней, радует глаз случайного путника, согревает в стужу, - ее неизгладимо-девичьи черты способны растопить любое сердце, но вот беда - разум ее остается так же ребячески-наивен, негибок, он совершенно не подстраивается под окружающую реальность, оставляя бедняжку Джейн заблудившейся в собственной сказке, но, блаженная, она не ведает об этом, не осознает подоплеки сочувственных взглядов, не придает значения шепоткам, летящим в спину.

Альфред Эбернети женится на ней потому что его трогают ее детские черты, кротость и непосредственность. Он женится на ней, потому что такая супруга никогда не скажет ему слова поперек, никогда не запросит больше того, что он ей дает, никогда не доставит проблем. Она бегает по его огромному фамильному поместью босиком, звонко смеется, радуется как величайшему сокровищу букету первоцветов, Джейн - солнце, поселившееся в ледяной воде, Джейн - птичка, поющая на заре, Джейн - милое дитя, она никогда, никогда не станет лезть в дела, ее не касающиеся, и граф может сколько угодно навещать своих многочисленных  любовниц в Лондоне - неокрепший умишко Джейн никогда не додумается до ревности.

Единственное, что беспокоит его - здоровье его будущего наследника, но доктора говорят, что такая хворь не обязательно передается.
Альфред надеется - и не зря.
Его первенец рождается в солнечном сиянии, озаренный благословением великого рода, с первых секунд жизни принимая на себя ответственность. За ним пристально наблюдают первое время, но вскоре вздыхают с облегчением - Алистер абсолютно, совершенно нормальный. Смышленый и серьезный, он с малых лет воплощает в себе все чаяния отца, и Альфред начинает неспешно подумывать и о втором ребенке. Славный род Эбернети заслуживает большего продолжения.
Так появляется Лионель - как луна на небосводе, сменяющая солнце. Неизменно следующий за Алистером, второй сын, не надежда, но опора.
Которая очень скоро рассыпается прахом.

Лайни - копия матери, та же бессмысленная улыбка, та же беспричинная радость. Он не плачет - ни когда голоден, ни когда больно стукается в своих беспорядочных движениях. Альфред смотрит на него со странной смесью брезгливости и снисхождения - еще один пустоголовый ангелочек в его доме, гиблое семя, но чистая, незамутненная душа.
Пусть будет так, раз на то воля Господа - ведь наследник у него уже есть.

Джейн уходит как осенние сумерки - тихо и неприметно. Истончается, словно отдав все соки своей жизни - мужу, детям, миру. Просто однажды утром не открывает глаза, продолжая улыбаться какому-то чудесному видению. Лайни четыре, Алистеру девять. Лайни не плачет (он не понимает). Алистер до боли закусывает щеку изнутри (он понимает, но должен быть сильным).
Лайни вовсю болтает с призраком матери на кладбище - Алистер знает, что это правда,  но отец живо пресекает "бесовщину", впервые в жизни выпоров младшего сына так, что тот еще неделю не может нормально сидеть.
Лайни не плачет, но Алистер все равно прижимает его к груди так крепко,  как только может. Он еще не может это сформулировать, но понимает, чует, насколько жестока будет жизнь к его блаженному младшему братишке.
Он пока не знает, как, но собирается защищать его. Всегда.

Годы идут. Алистер усваивает все преподаваемые науки, виртуозно ездит верхом, прекрасно охотится, осваивает азы управления поместьем.
Лайни улыбается всему миру - с него этого довольно.

Незнакомка появляется на пороге их дома в дождливый октябрьский вечер. Она, наверное, самая красивая женщина, какую только можно представить - красивейшая из тех, кого они видели. Лайни 27, Алистеру 32. Оба до сих пор не женаты.
Граф Эбернети давно уже вдовец.
Женщину проводят к огню, она протягивает к пламени свои тонкие изящные руки. Все мешается в неверной, предательской памяти....
У поместья новая хозяйка, у графа Эбернети новая жена. "Леди Одри" - так она назвала себя, и ни у кого не хватает решимости называть ее как-то иначе.
Братья любят ее какой-то странной, непонятной любовью. Алистер - с содроганием и яростью, Лионель - чисто и беззаветно. Им не приходит в голову, насколько это ненормально, когда она улыбается и открывает для них двери своей спальни, пока отец в Лондоне. Они не задумываются, насколько это неприемлемо,  когда они ласкают ее вдвоем, как верные цепные псы: Лайни - с щенячьей радостью, Алистер - со скрытой яростью зверя.

Однажды их отец не спускается к завтраку. Остается лежать в кровати холодной восковой куклой. На этот раз не плачет никто. Лайни не понимает. Алистер чувствует больше облегчение, чем горечь. Леди Одри... Леди Одри небрежно улыбается и говорит скучающим голосом: "Он мне надоел. Вы нравитесь мне куда больше, мальчики".
Правду о себе она открывает им так же небрежно - и они принимают ее, точно завороженные.
Покорно предлагают ей свою кровь - и она пьет их то поочередно, то одновременно, точно смешивая пряный винный букет.
Целый безумный зачарованный год они живут втроем, предаваясь любовным утехам, как величайшему искусству.

А  затем она обращает их - в одну ночь, уложив на одну кровать, на которой братья разделяют уже агонию.
Зародившая связь срабатывает совершенно по-разному - еще больше привязывая к создательнице Лионеля, но отпуская Алистера. С его глаз словно спадает пелена, и зверь обретает обличье. Алистер не испытывает гнева - ни за то, что эта женщина сделала с ними,  ни за то, как она расправилась со старым графом.
Его не устраивает лишь роль цепной собачонки - и поэтому он уходит, объявив о своем решении с железным спокойствием. Берет с леди Одри обещание позаботиться о Лайни - он знает, что брат не покинет ее, что ему нужны ее чары, но, может быть, не так уж это и плохо. Так он  хотя бы будет в безопасности.
Алистер покидает дом, Лионель остается при своей леди. Он любит ее с отчаянием пылкого  юноши и беззаветностью преданного пса, всегда у ее ног, всегда очарованный ею. Она испытывает к нему необременительную, досужую нежность.
Он чувствует это - где-то глубоко под кожей, но не осознает причины и ничего не может сделать с необъяснимой для себя болью. продолжает резаться о ее шипы, насаживаться на острые лезвия.
Истекает кровью, которую она пьет.

Наконец его покидает и она.
Это случается резко и неожиданно - ночным визитом, звуком битого стекла и пронзительным криком. Статный мужчина вытаскивает леди Одри из постели, за волосы волочет по лестнице, вышвыривает во двор и отрубает голову. Выбежавший Лайни застает уже лишь полыхающий костер, и, отражаясь в его распахнутых глазах, он уносит с собой все оковы, державшие его эти годы.
Леди Одри никогда по-настоящему не любила его - он видит это знание в пляшущем пламени, в темных  глазах мрачного мужчины, внимательно разглядывающего его.
"Значит, ты новая игрушка этой старой суки?"
Лайни не плачет.

Калеб остается в поместье, сначала как гость, затем - как вынужденный хозяин. Алистер оставил все, но Лайни совершенно не умеет управлять этим состоянием. Калеб берет все в свои руки, обнаруживая истинную хватку умелого дельца, разглядывает Лионеля с молчаливым удивлением, но ни разу не проявляет к нему ни грубости, ни презрения.
Они оба - обращенные леди Одри, вампирши, обожающей играть с чужими жизнями. Калеб нашел ее, чтоб отомстить за свое разбитое сердце - но нашел куда более эффективное лекарство, чем голая месть.
Не сразу, но это становится очевидно.

Впервые он берет Лайни, повалив его на письменный стол, за которым разбирал отчетность - сам не ведая, почему. Его выводит из себя щенячья преданность, с которой тот продолжает отзываться об их общей создательнице, его выбивает из колеи ищущий, потерянный взгляд  лазурных глаз. Он наспех связывает молодому вампиру руки бечевкой для бумаг, вдавливает его грудью в дубовую столешницу, резко сдергивает брюки. Лайни выгибается навстречу - инстинктивно, покорно - и Калеб вколачивается в него, с каждым толчком ощущая, как отпускает застарелая горечь.
Они становятся любовниками, но никогда не говорят о чувствах - Калеб вообще не мастак разговаривать. Больше всего он любит Лайни со скрученными за спиной руками, изогнувшимся, подставляющим бедра.
Лайни позволяет ему это - потому что чувствует, что так нужно.
Ему не так уж важно, как именно его будут любить. Ему просто нужно, чтобы его любили.

Но  это тоже продолжается недолго.
Калеба подводит его разгоревшийся азарт, освоившись с управлением поместья, он хочет большего и вступает в опасную игру, желая заполучить угольные месторождения на границы земель Эбернети. Но это совсем иные ставки, совсем иные правила.
Он в прямом смысле играет с огнем - потому что его конкурентами оказываются не кто-нибудь, а саламандры.
Все повторяется как в дурном романе - ночной набег, внутренний двор, огонь. Лайни крепко держат, не давая вмешаться, но, обессилев вырываться, он все еще не плачет. Он впадает в ступор. Погружается на дно. Запирается на все замки.

Элементали не считали себя убийцами - просто разбирались со слишком ретивым конкурентом. Они выхаживают Лайни, помогают ему с делами, рекомендуют нанять управляющего.
Лайни уже знает, что Калеб не любил его по-настоящему.
Возможно, никто на свете не способен полюбить его по-настоящему.
Кроме, может быть, детей...

Свою первую обращенную он находит в местной больнице, задыхающейся от чахотки. Уводит с собой в ночь, даруя вечную жизнь и свое истосковавшееся по любви сердце.
Кора осваивается с новой природой быстро, еще быстрее - с делами своего новоиспеченного отца. Им нельзя оставаться здесь, где дом Эбернети и так уже считается проклятым - и с подачи дочери Лионель принимает поворотное решение.
Они закрывают все счета и отправляются в Америку.
Так начинается новая жизнь.

Фамильных средств достаточно, чтобы начать все с нуля безбедно, а хватка и смекалка Коры помогает не растерять все за миг. Они скупают акции, просчитывают выгодные вложения, по кирпичику собирают будущую империю.
Часто переезжают, почти из каждого города увозя нового члена семьи.
Клан Эбернети расширяется и крепнет.

В настоящее время у Лайни 10 дочерей и 1 сын (да, он души не чает в девочках). Формально, как создатель, он является главой клана, но на деле всем заправляет его старшая дочь Кора.
Сам Лионель увлекся веяниями моды и отдается этому со всей душой, регулярно выпуская новые коллекции и блистая на подиумах.
Их нынешним домом стал Ньюфорд, в котором они провели уже года три. Лайни пока не планировал отсюда уезжать, но на горизонте снова маячит угроза. Снова от элементалей - но на сей раз совсем не благородных.
Его сын - Томас - допустил оплошность, поставившую под удар весь клан. Затесавшись в один из подпольных бойцовских клубов, он ненароком в схватке убил молодого ландветтира, и теперь горюющая семья объявила всем Эбернети вендетту.
В конечном итоге отвечать будет Лайни как глава клана.
Если, конечно, не очередная счастливая случайность...

» Способности, навыки: стандарт вампира; до обращения был неопытным медиумом
обладает нестандартным взглядом на вещи, достаточно популярный модельер
» Дополнительно: - до сих  пор поддерживает прочную  связь со старшим братом, владеющим успешным бизнесом за границей
- из-за "особого" характера мышления обращение в вампира не полностью лишило Лайни медиумских способностей, сейчас остающимися в виде специфического чутья на смерть и некого особенного "ореола", из-за которого ему верят умирающие и благодаря которому он способен облегчать их уход (возможно, это вообще не способность, а просто черта характера)