· Исцеляющий фактор: Позволяет восстанавливаться после огнестрельных ранений, ножевых ударов и тяжелейших ожогов практически мгновенно. Замедляет старение, даёт иммунитет к большинству ядов, болезней и алкоголя.
· Адамантиевый скелет и когти: Весь его скелет, включая ребра и череп, покрыт неразрушимым металлом — адамантием. Это делает его суперпрочным, утяжеляет удары. Три выдвигающихся когтя на каждой руке способны разрезать практически любой материал.
· Сверхчеловеческие чувства: Зрение, слух и, особенно, обоняние развиты до животного уровня. Может выследить цель по запаху за много миль, услышать сердцебиение, определить ложь по запаху адреналина и феромонов.
· Физическая сила и выносливость: Благодаря скелету и регенерации его сила и выносливость значительно превосходят человеческие. Он может драться часами, практически не уставая.

Свет в медицинском отсеке нижнего уровня всегда был неживым — холодный, люминесцентный, с едва уловимым жужжанием, к которому со временем привыкаешь, как к тиканью часов в пустой комнате. Джин Грей стояла у подсвеченного экрана негатоскопа и внимательно рассматривала рентгеновский снимок, закрепив его в рамке чуть более резким движением, чем требовалось.

Перелом лучевой кости. Чистый, без смещений, но болезненный.

Мальчишке по имени Калеб едва исполнилось пятнадцать. Вдохновлённый трюком Китти Прайд — той самой, что проходила сквозь стены со смешливой лёгкостью, будто ныряя в воду, — он решил, что и сам справится. Не справился. Кисть встретила бетонную опору подвала на скорости бегущего подростка, и вот теперь Джин разглядывала белую линию перелома на фоне серых теней костной ткани.

На Джин был стерильно белый медицинский халат, накинутый поверх алой водолазки и строгой чёрной юбки-карандаш. Её волосы — длинные, рыжие, тяжёлые — были убраны в аккуратную причёску, открывающую линию скул и шеи. Ни одной выбившейся пряди. Полнейший контроль. Всегда только контроль. Профессор часто говорил, что её дисциплина была безупречна, и Джин цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг… Особенно, в те дни, когда собственное сознание начинало ощущаться чужим.

Она выключила негатоскоп — лампа моргнула с секундной задержкой, будто не решаясь погаснуть. В углу тихо шуршал вентилятор системного блока монитора, старый компьютер жужжал, точно потревоженный улей. Джин извлекла снимок, положила его на металлический стол и привычным жестом поправила ворот водолазки, коснувшись кончиками пальцев яремной ямки — там, глубоко под кожей, всегда быстрее всего ощущался пульс. Сегодня он отдавал в горло тупой, ноющей тревогой, которую она списывала на усталость после очередной ночи, полной тревожных сновидений.

Джин вынула из ящика стола картонную папку с потёртыми краями и раскрыла, аккуратно вложив снимок между двух листов пергаментной прокладки. Ручка — серебристое перо с чёрными чернилами — легла в пальцы уютной тяжестью. Джин наклонилась над папкой, левой рукой придерживая край пергамента, и вывела разборчивым, почти каллиграфическим почерком: «Калеб Рид. 14 ноября. Закрытый перелом лучевой кости правой кисти. Повторный снимок рекомендован через четыре недели». Каждая буква имела идеально чёткий наклон, никакой размашистости, никакой спешки.

Медицинский шкаф стоял у дальней стены, его стеклянные дверцы отражали помещение с лёгким зеленоватым отливом. Джин подошла к нему неспешным шагом, положила ладонь на латунную ручку — металл был прохладным — и уже собиралась открыть дверцу, когда гул флюоресцентных ламп над головой резко изменил тональность.

Он стал глубже. Настойчивее. Будто кто-то провёл смычком по натянутой струне, и звук завибрировал в висках, отдаваясь в корнях зубов. Монитор компьютера на стойке вспыхнул — экран залился неестественно яркой голубизной, той самой, что бывает перед грозой, когда воздух перенасыщен статическим электричеством, а затем погас, оставив после себя лишь тлеющую точку в центре кинескопа. Лампы замигали: раз, другой, третий. Ритм стал рваным, беспорядочным, словно сердцебиение испуганного зверя. Стекло в дверцах шкафа — прямо перед её лицом — задрожало, запело тонким вибрирующим гулом, и Джин машинально отдёрнула руку, будто обжёгшись.

Она отступила назад. Сделала один шаг. Второй. Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным, идущим откуда-то из верхней части грудной клетки — так дышат люди, оказавшиеся в замкнутом пространстве без выхода. Левая лопатка вдруг врезалась в острый угол этажерки позади, той самой, на которой выстроились в идеальном порядке стальные медицинские инструменты.

И…

Ничего.

Не было ни звука падения, ни железного грохота, который неизбежно сопровождает рушащийся стеллаж. Вместо этого — тишина. Звенящая, натянутая до предела. А затем — невесомость.

Джин обернулась, хватая ртом воздух, будто вынырнула с глубины, и замерла. Скальпели, пинцеты, металлические кюветы, массивный лабораторный микроскоп, стеклянные мензурки — всё это парило в воздухе, окружённое лёгкой дрожащей дымкой, точно мираж над горячим асфальтом. Предметы висели на уровне её глаз, некоторые медленно вращались, и блики от мигающих ламп играли на их острых гранях. Собственный пульс Джин ощутила где-то в горле — быстрый, загнанный, совершенно неконтролируемый. Сердце колотилось так, будто хотело проломить грудную клетку изнутри. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух словно застрял в трахее, густой и ватный.

А потом она это услышала. Не звук. Не мысль. Это было нечто иное — древнее, обволакивающее, просачивающееся в извилины сознания как вода сквозь трещины в камне. Шёпот. Сначала едва различимый, будто доносившийся сквозь толстый слой воды, сквозь многие километры тёмной, непроглядной бездны.

— Выпусти меня…

Голос был не мужским и не женским — он был самим воплощением жара, самой сутью пламени, которое не гаснет. Он шипел, как лёд на раскалённой поверхности, как кожа, коснувшаяся огня.

— Выпусти…

Теперь громче. Настойчивее. Слова проникали в самые глубокие слои её разума, туда, где заканчивалась Джин Грей и начиналось нечто, не имеющее имени. Резкая боль пронзила виски — острая, словно в череп вогнали раскалённую спицу. Джин зажмурилась, но свет пульсировал даже сквозь закрытые веки — алый, оранжевый, золотой. Цвета пожара.

— ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Голос взревел на самой границе восприятия, заполнив собой всё: и комнату, и сознание, и само понятие тишины. Он требовал, он приказывал, он обещал нечто тёмное и сладкое, что пульсировало где-то на периферии, как обещание экстаза и гибели одновременно.

— Нет! — Слово вырвалось из горла хриплым рёвом, гораздо более громким и диким, чем она когда-либо позволяла себе. Джин не узнала собственного голоса; он звучал так, будто принадлежал загнанному в угол раненому животному.

Руки взметнулись к голове сами собой. Пальцы впились в идеально уложенные рыжие пряди, сжались у корней, оттягивая волосы с такой силой, что кожа головы отозвалась спасительной жгучей болью. Причёска рассыпалась; тяжёлые волны упали на плечи, на лицо, заслоняя мигающий свет. Боль была физической, осязаемой, и, цепляясь за неё как за якорь, Джин пыталась отгородиться от шёпота, который уже перетекал в новое слово:

— Отомсти…

Всего одно слово. Но от него повеяло таким холодом и такой бездонной яростью, что ноги Джин едва не подкосились.

В этот момент с лязгом, резанувшим по натянутым нервам, разъехались автоматические двери медотсека. Железные засовы щёлкнули, створки скользнули в стороны, и в проёме возник Чарльз Ксавьер. Он сидел в своём кресле неподвижно, облачённый в безупречно-тёмный костюм, но его глаза — эти светлые, пронзительные глаза — смотрели на неё с выражением, которое Джин редко видела на лице профессора. Непонимание. Смешанное с медленно проступающим, глубоким, почти родительским страхом.

Джин резко выдохнула. Отпустила волосы. Пряди рассыпались по плечам в полном беспорядке, и она невидящим взглядом смотрела на Ксавьера, осознавая, как дико, должно быть, выглядит сейчас.

А затем — словно кто-то щёлкнул выключателем внутри её собственного сознания — наваждение схлынуло. Разом. Сразу. Так же внезапно, как появилось.

Она обернулась. Там, где секунду назад парили скальпели и микроскоп, теперь царил хаос. Инструменты валялись на линолеуме, перекатывались, позвякивая, сталкиваясь друг с другом уже в полном соответствии с законами физики. Микроскоп лежал на боку, окуляр откатился в сторону. Мензурка, что парила ближе всех к лампе, раскололась надвое.

Джин смотрела на разгром и чувствовала лишь сумасшедшую, сбивающую с ног отдышку, и сердце, которое всё ещё колотилось где-то у самого горла, не желая успокаиваться. Если бы не дрожь в коленях, если бы не хаос на полу и не выражение лица Чарльза — можно было бы убедить себя, что ей всё это померещилось. Что не было ни шёпота, ни боли в висках, ни этого жуткого слова «отомсти», прозвучавшего в сознании как приговор. Что она всё та же Джин Грей — доктор, женщина с безупречной причёской и стальным контролем… Но пряди волос, рассыпавшиеся по плечам в полном беспорядке, и металлический привкус крови на прикушенной губе говорили об обратном. О чём-то, что медленно, но неумолимо просыпалось внутри, и чему она не могла найти ни названия, ни оправдания.