Селин Астрид Роули

● 33 y.o. ● чистокровная● старший ликвидатор проклятий при аврорате ● орден феникса●

●Селин третий ребенок, но первая девочка после двух братьев.
Она всегда была «между», третий ребенок, к особой роли в семье ее не готовили. Как выяснилось позже, Селин – результат запутанных отношений родителей с Абраксасом Малфоем, что никак не повлияло ни на древо, ни на внутрисемейные отношения (хотелось бы чтобы братья ее не отвергали, как минимум, но это можно обыграть, буду просто очень рада)
●В шесть лет случается семейная трагедия, которая повлияла на всех по-разному. Однако как итог – родители эмоционально «ушли»: отец в семейный бизнес, мать в светскую жизнь. Дети были предоставлены сами себе, нянькам и эльфам.
●Училась Селин, как и ее младшая сестра, в Шармбатоне. У Роули была такая традиция – девочек во Францию. Мальчики учились в Хогвартсе и обрастали связями, мнением и позицией на родине. Возможно, это ненадолго раскололо их, потому что было сложно общаться, воспитание и интересы разделились
●В 18 лет Селин решает, что замуж она не хочет, она третий (второй) ребенок и в целом ей не наследовать весь бизнес, так что она может позволить себе работу. Она выбирает стать ликвидатором проклятий в Гринготтс и, поругавшись на этом фоне с родителями и Финном, выбирает сложную экспедицию в Арктику, где чуть не погибает. После она работает на Ближнем Востоке до 77 года.
● С 1968 по 1977 встречается с Тибальтом Яксли (братом Корбана) Отношения заканчиваются в 77, когда она окончательно отказывается выходить за него замуж и Тоби женится на другой. Что вообще-то сильно по ней бьет, но метания длятся не так долго. Она возвращается в обычный ритм, и возвращается домой.
●Селин сама по себе бойкая, смешливая, решительная, не злобная, не демонстративная, стоически сносит семейные недопонимания и плохо с ними справляется вербально, но не ноет. Хороший ликвидатор, ловко подворовывает артефакты и продает их, что позже станет их общим делом с Люси (младшей сестрой)
●В 77 году Селин возвращается в Англию, работает при аврорате ликвидатором и налаживает связи, как с чистокровным сообществом, так и с семьей.
Селин вступает в Орден Феникса в 1980 году, выбирает его фактически по остаточному принципу, поскольку политика Пожирателей ей не близка.

Снег валил с самого утра, тяжелыми влажными хлопьями оседая на гранитных львах у въездных ворот, и к тому моменту, когда она миновала их, мир за окном превратился в сплошное серо-белое марево. У Роули была традиция: после долгого отсутствия не аппарировать на территорию, а проходить через ворота. Как говорил ее дедушка, чтобы вспомнить путь домой. Ему это говорил его дедушка и так по цепочке. Селин позволила себе короткую, едва заметную едкую усмешку. Три письма. Три настоятельных, переходящих из вежливых в требовательные, послания от Дикки, одно от Торфинна, и постскриптум от Розмари, выведенный аккуратным, нажимистым почерком на полях материнского приглашения. «Будет неловко, если весь стол накроют на восемь персон, а явится семеро, Линн». Ей почти удалось не приехать.

Сумка дернула плечо вниз. В ней, между двумя свитерами, парой рабочих брюк, нескольких холщовых мешочков, спряталось то, ради чего она, в сущности, и согласилась на этот семейный сбор. Не ради рождественского гуся, не ради материнских взглядов, которыми та измеряла степень дочернего падения, и даже не ради отцовского кивка, который когда-то, в жизни более юной Селин, занимал большее пространство. Артефакт разливал по телу напряжение даже через стенки защитного кейса, которое она уже привыкла считать рабочим. Только работа здесь была не той, за которую платят. Это было ее личное исследование.

Мороз бил по щекам и забирался под пальто, едва она прошла вперед, по усыпанной гравием и снегом аллее, мимо остроконечных шестиметровых смарагдов украшенных к празднику. Селин шагала не спешно, она не знала, но прямо сейчас Дикки смотрел в окно, сцепив руки за спиной и думал, что ее походка схожа с преступниками, идущими на казнь. Впрочем, она бы согласилась с ним, если бы он озвучил это.

Роули-Холл встречал Сочельник так, как встречал его последние полтысячелетия: торжественно и с достоинством семьи, которой не нужно ничего доказывать. Стены золотисто-серого камня вздымались вверх, теряясь в снежной круговерти, стрельчатые окна горели теплым, приглушенным светом, и во всей этой громаде, с ее башнями и шпилями, не было угрозы. Было кое-что похуже: обещание вопросов, которые было легче игнорировать, находясь на Ближнем Востоке.

— Мисс вернулась, — раздалось за спиной, и Винни, возникшая из воздуха, сложила руки в радостном жесте. Сумка Селин поднялась вверх по щелчку эльфийских пальцев. — Мастер Ричард уже ждет вас.

Селин молча кивнула, только улыбнувшись ей одной из самых теплых улыбок, на которые была способна с дороги.

Внутри пахло гвоздикой, хвоей, и чем-то еще. Неуловимым, сложным запахом старых денег, выдержанного дерева и десятилетий, наслоившихся на стены, словно лак на старую картину. Роули было подошла к широкой лестнице, но эльфийка указала, что мастер ждет ее в розовой гостиной и пришлось свернуть направо, проходя через коридор. Она подметила, как притихли болтливые портреты. Пра-прадед Эдмунд, основатель виноделен, приподнял бровь с высоты своей позолоченной рамы, но промолчал. В последний раз, когда он открыл рот, она ответила так, что с тех пор он ограничивался выразительными взглядами.

Она уже представляла, как ее семья разместилась в креслах с той непринужденной, отрепетированной естественностью, которая дается только годами репетиций одного и того же рождественского ритуала. Мать у камина, с чашкой чая, поднесенной к губам с такой грацией, что сам акт питья превращался в маленький ритуал. Отец, читающий газету, которую он, кажется, не переворачивал с ее прошлого визита. Однако в гостиной ее встретил только Ричард, все еще наблюдающий за чем-то в окне.

— Туи заболели, — сказал он вместо приветствия, буднично-задумчиво. А когда повернулся, оглядел ее, словно пытался просканировать на предмет ссадин, ран и других угроз.

— Туи? — переспросила Селин.

Ричард кивнул.

— Да, кажется, Верпи повредил корень, — теперь он улыбнулся и раскинул руки для крепких объятий. — Какая же ты стала худая, Мерлин, все косточки переломаю, когда обниму. Ты в порядке?

И когда они обнялись, Селин ответила, что теперь точно да.

***

Ужин тянулся бесконечно. Переливы света на приборах, тихий звон хрусталя, механические вопросы и такие же механические ответы. Селин кивала, вставляла реплики в нужных местах, улыбалась, и все это время где-то под грудной клеткой что-то лежало тяжелым, твердым комком. Артефакт. Она привезла его с собой. Не потому, что у нее были сомнения, нет. Сомнения уничтожились сами собой, полтора года назад. В лагере под Каиром. Результаты были такими, что она тогда не спала до утра, а потом три дня ходила с таким лицом, что коллеги предпочитали не приближаться. Она никак не могла быть первенцем. Это было невозможно, но проклятье в той гробнице действовало только на первенцев. И ей было так стыдно тогда, что она ничего не сказала Тоби об этом. Даже ему. Сначала хотела точно понять. Но так как ритуалистика не была ее коньком: все эти сопли, кровь и слюни, вызывали желание очистить желудок немедленно. Приходилось думать в другую сторону и решение нашло ее само в раскопках очередной древней и пыльной трижды проклятой дряни.

Иногда, когда она смотрела на отца на его сдержанный кивок, на эту вежливую, дистанцированную улыбку, сложный взгляд и ей казалось, что она ослышалась, ошиблась, что та гробница, древняя, капризная дрянь, выкинула какой-то фокус, который она, со всей своей квалификацией, проглядела. И эта надежда, глупая, детская, которую она считала выжженной еще в Арктике, пульсировала где-то под ребрами, и от нее хотелось то ли смеяться, то ли биться головой о стол вот прямо сейчас.

Она делала вид, что не замечает взгляда Дикки, который изучал ее весь ужин с той спокойной, всепонимающей настойчивостью, от которой в детстве хотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым. Лосось этим вечером был отменный.

***

Утро разбудило ее звуком похожим на то, что кто-то возился в камине и намеренно ударял кочергой о металлическое ограждение. Тяжелые портьеры были задернуты, и в комнате царил глубокий, бархатистый полумрак. Роули с удовольствием отметила, как приятно спать в своей постели. Засыпать после горячей ванной с душистыми травами и просыпаться под тяжелым, теплым одеялом, пока в комнате прохлада. Не хватало в этой прекрасной картине, пожалуй, только Тоби на другой стороне кровати. Но слишком долго думать о комфортной идиллии в Англии себе не позволила. Они когда-то обсудят это всерьез.

— Винни, я просила не будить меня рано, — голос сел, и она прочистила горло, поднимаясь на локтях.

— Меня просить не надо, — отозвался Дикки, отставляя кочергу и оборачиваясь к сестре. — Вставай, позавтракаем, уже почти восемь.

Селин упала обратно, пролежав еще с полминуты, отправилась в ванную, чтобы оценить смертельно заспанный вид. Она быстро оделась, натягивая бордовую кофту с высоким горлом, без рукавов, застегивая золотую цепочку на шее, просовывая в петли темных брюк ремень с золотистой бляхой. Винни подала ей туфли. Дикки все равно смотрел на нее, словно видел призрак.

— Стало быть, бремя сложных разговоров возложили на тебя, — хмыкнула Селин, поправляя цепочку и палочкой убирая волосы в две косы, что тут же обвили голову. — Идем.

Из спальни Селин была еще одна дверь, которая вела в другую комнату, где когда-то она делала домашние задания летом, училась магии и штудировала книжки. Здесь же они могли спокойно позавтракать и Винни уже расставила тарелки и заваривала чай. Первое время, они молча ели, пока Ричард не спросил все-таки что у нее случилось.

— Когда я писал письмо, я не рассчитывал, что ты отреагируешь на него, Финн не расчитывал, да никто вообще. Ты не появлялась дома столько лет и вдруг решила отметить Рождество с семьей. Не отвечаешь на вопросы, не рассказываешь ничего об этом… Яксли.

— Когда придет время, он тебе сам о себе расскажет, — откликнулась Селин на самую легкую часть его слов. Селин втянула воздух носом, откинувшись на широкую спинку кресла. — Ему ни к чему моя протекция, он прекрасно сам справится с самопрезентацией.

— И все-таки.

— Я забрала один артефакт с объекта. В отчете он прошел как уничтоженный.

Ричи не моргнул, только бровь приподнялась на долю дюйма.

— Селин.

— Я знаю, что это нарушение, — Линн так посмотрела на него, словно умоляла не осуждать ее за подобные вещи. — Это древняя вещь. Ахеменидская держава. Артефакт, реагирующий на кровное родство и связь. Я хочу кое в чем убедиться.

Брат, очевидно, не понял, что она имеет в виду, он вытер рот салфеткой и откинулся на спинку стула, они одновременно закинули ногу на ногу.

— В чем?

— Чтобы ты сказал, если бы я была уверенна, что у нас с тобой разные отцы? — Селин улыбнулась одними губами, как будто ей в моменте стало неловко.

Ричард в общем-то не дернулся.

— Я бы сказал, что ты тронулась умом или что ты слишком далеко зашла в своей абсолютно беспочвенной обиде на отца.

Селин пришлось объяснить чуть подробнее, как именно она узнала о том, что является первенцем, что проклятье тогда в гробнице не ошиблось, потому что в группе было достаточно человек. И чем больше она говорила, тем сильнее брат хмурился. Роули попросила не говорить никому об этом открытии, пришлось едва ли не взять с него слово. Дикки кивнул, и в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то, чего она не могла распознать. Страх? Гнев? Или то же самое, что копилось в ней самой все это время, не находя выхода?

— Покажи мне, — сказал он спустя пару минут. — Где он?

В ее комнате было тихо. Огонь в камине почти догорел, и по стенам скользили длинные, дрожащие тени. Селин подошла к сумке, которая так и стояла неразобранной у кровати, опустилась на корточки и, щелкнув замками, подняла крышку. Вещи аккуратно сложенные, но все равно помятые после дороги лежали ровными стопками, и только она знала, в каком слое, между двумя свитерами, завернутый в шелковый платок, спрятан кейс.

Пальцы нащупали холодный металл, и когда она его вытащила на свет, Дикки, стоявший за ее спиной, издал короткий, сдавленный звук. Все его недовольство ее нарушением закона было в этом звуке.

Они снова вернулись в комнату, где прежде завтракали и она расположила кейс на столе. Аккуратно достала его и поставила на импровизированную подставку из книг. Это была пластина. Размером с голову, чуть вытянутая, из металла, который казался не то бронзой, не то золотом, но не был ни тем, ни другим. В полумраке комнаты он отливал густым, лиловым светом, переходящим в бордовый там, где падала тень. Поверхность была гладкой, почти зеркальной, но, если приглядеться, под ней, в глубине металла, двигались линии: тонкие, причудливые, похожие на руническую вязь.

Ричард несколько минут рассматривал эту пластину без особого интереса.

— Надо сплясать, чтобы он начал работать?

— Он работает на крови, придурок, как бы он отличал родственников от чужаков?

— Не знаю, — отозвался Ричард ни сколько не обидевшись и сунув руки в карманы темно-синих брюк. — По скорости чтения?

— Капля на поверхность, и, если рядом есть родственник, артефакт показывает связь. Чем ближе кровь, тем ярче. У нас должен быть золотистый или... лиловый, — объяснила она, закатив глаза. Ричард с готовностью дал свою ладонь, но Селин это было не совсем нужно, достаточно было и ее крови.

И хотя брат протестовал, называя это кощунством и идиотской затеей, Роули все равно продолжила. Капли растеклись по гладкой поверхности, и металл под ними ожил, засветился глубже, задвигался. Свет, лиловый, густой, хлынул из артефакта, заливая комнату, их лица, стены, и на секунду Селин показалось, что она падает, проваливается в этот цвет, в эту глубину, где нет ни звука, ни времени. А потом артефакт затих.

Дикки удивленно уставился на нее, когда закончил оглядываться вокруг себя. Потоки этого света, кажется, сейчас были видны даже на улице.

— Это значит, что мы с тобой брат и сестра? — переспросил Ричард. — Не понимаю я этих ваших фокусов.

— Да, — кивнула Селин. — Единоутробные. Были бы родные, свет был бы золотистым. Держу пари, войди сюда мама, он будет таким.

Ричард как-то побледнел и порывисто сунул руки в карманы. Потом высунул и скрестил на груди, отойдя к окну и открывая бежевые портьеры, а после и дверь на балкончик. В комнате оказалось преступно мало воздуха. Он хотел что-то сказать, когда повернулся, но Винни его перебила.

— Господин Абраксас только что прибыл, — оповестила она. — Проводить его сюда?

— Мерлин, он тут должно быть скоро пропишется, — мрачно заявил Дикки.

— Я встречу его сама, — улыбнулась Селин. И пусть этот артефакт был Абраксасу без надобности, а брошку из него сделать было практически невозможно, но не показать эту вещицу она не могла. Они отложили разговор с братом, он ушел с множеством вопросов решительно желающий получить хоть какие-то ответы. А Селин пошла встречать крестного вниз.

— И о возрасте. Если судить по этим саркофагам и купольному своду это и есть усыпальница. Такой свод воспринимался как символ неба и бесконечности. Нирваны. В их религии, — Селин все еще стояла к нему спиной. — А вот линии на полу… может, ты и прав. Укрепляли, но для чего? Гораздо важнее было бы так сильно укрепить стены или потолок, но не пол. Это странно.

Селин глянула на него через плечо, он стоял у выхода в коридор, будто готовый выскочить из мрачной усыпальницы, только дай возможность. И не смогла его осудить. Атмосфера здесь едва ли располагала к спокойствию и той самой нирване, о которой говорили буддисты.

Роули нащупала в сумке стабилизатор и в эту секунду под подошвами что-то дрогнуло. Какая, блять, неожиданность. Селин бы сбросила все на головокружение от духоты зала, если бы движение под ногами не становилось быстрее. Пол накренился резко, словно кто-то подтолкнул его снизу. Та часть, где она стояла, пошла вниз, превращаясь в крутую покатую горку. Потеряв равновесие, она рухнула на бок, тщетно стараясь зацепиться ногтями за стыки плит и затормозить предплечьем, но только стерла на нем кожу. Ее кувыркнуло: мелькнул потолок, снова пол, и прежде, чем исчезнуть в темноте, она успела только коротко вскрикнуть. Она даже не успела ничего сказать Яксли, даже посмотреть. Пол встал на место с характерным звуком и пылью, как только Роули нырнула в подземную темноту.

Приземление вышло жестким. Грудью, коленями, предплечьем, подбородком – всем сразу. Воздух вышибло из легких с тихим стоном, и на несколько секунд Селин просто исчезла. Провалилась в темноту своей головы, где не было ни верха, ни низа, только глухая боль в груди и противный непрекращающийся писк в ушах. Она очнулась почти сразу от того, что пыталась вдохнуть, но воздух не шел, пока тело само не согнулось от спазма в груди и она резко вздохнула. Пыль густая, мерзкая тут же полезла в горло, заставляя закашляться так, что ребра отозвались новой болью, а она новым стоном. Она просто дышала. Раз. Второй. Третий. Первым вернулся звук. Сухой, тошнотворный хруст под щекой. Она лежала на чем-то, что ломалось с каждым ее новым глубоким вздохом. Роули замерла, стараясь не шевелиться. Она знала этот звук. Ни с чем не спутаешь звук ломающихся костей, будь им тридцать лет, пятьсот или две тысячи. Кости?!

Одно радовало, ее пальцы во время падения так сжались, что не выпустили палочку. Потому что, открыв глаза, она совсем ничего не видела, хоть глаз выколи, не будь палочки в руке- не нашла бы. Роули моргнула раз, другой, мотнула головой, в попытке привыкнуть к этой темноте и разглядеть что-то темное перед собой. Голова.

Человеческая, мать её, голова обтянутая сухой морщинистой кожей, лежащая в сантиметре от ее носа, смотрела на нее в упор черными провалами глазниц. Кто издал этот визг, она никогда не скажет. Боль уже не была ее главной проблемой, потому что она отпрянула так быстро, словно оно вот-вот на нее кинется и вцепится в горло. Не поднимаясь на ноги, отползла к ближайшей стене назад или направо, черт разберет в этой темноте. Нога проехалась по костям и песку, а локоть встретился с камнем вызвав новую волну боли.

— Блять, — вырвалось хрипло. Та голова осталась там, где лежала. Наверное. Попытка подняться на ноги была провалена сразу же, так что она вскинула палочку, как только шлепнулась обратно на задницу. Ей точно надо было убедиться, что ничего не шевелится в радиусе метра. Хотя она вряд ли что-то могла бы сделать следующие пару минут. — Люмус... кхм-кхм, да блять, люмус максима.

Яркий свет бросился в глаза, освещая гладкие холодные стены с остатками резьбы. Она узнала в них рисунки и символы что встречались здесь всюду, только сюжеты в этом могильнике были соответствующие: скелеты слонов, людей и еще какая-то чепуха, которую она не смогла разобрать даже моргнув дважды. Некоторые рисунки были повреждены чьими-то пальцами и ногтями. Обтянутых кожей скелетов с пустыми глазницами у ног было с десяток, может, два или три. Хотя Линн справедливо не слишком доверяла своему зрению в эту минуту. А вон лежал тот, который она раздавила. Не сладко ему пришлось. Одна мумия перетекала в другую. Селин закрыла нос и рот ладонью то ли чтобы не дышать, то ли чтобы ее не стошнило от увиденного.

Предплечье, которым она пыталась затормозить отозвалось легкой болью. Только сейчас увидела: от локтя до запястья тянулась длинная, неглубокая ссадина, забитая песком и костяной крошкой. Кровь смешалась с грязью в мерзкую корку. Просто стерла кожу, но сколько неудовольствия отразилось на ее лице.

— Красавица. Спасибо, что не лбом решила тормозить...