Пальцы кажутся грязными. Он смотрит сейчас на них, словно вновь ощущая ту липкую влажность от слез. В речи нет имен, нет дат и времени, никаких опознавательных меток, которые мог ли бы привести не туда. Обжечься слишком легко, а он не готов сражаться и доказывать правдивость своих слов. Более того, он был бы рад назвать себя лжецом, навеки замуровав в камне те воспоминания, полные боли и жестокости, там где крупицы наслаждения мешали в чане с унижением и подчинением, уповая на то, что он не может сопротивляться. Люциферу кажутся собственные руки грязными от слов, что он роняет. Как можно снимать с себя ответственность, даже если в тот момент он был ребенком? Как можно считать себя жертвой, если за долгие годы он ни разу не попросил помощи? Сколько раз он проходил мимо двери школьного психолога, чуть замедляя шаг, надеясь, что дверь сама распахнется и его всосет в кабинет. Но чуда не происходило, никто не вламывался в его жизнь с ударом ноги, не вышибал заслонку из холодного взгляда и коротких фраз по типу «я не ищу себе друзей» или «я не нуждаюсь в ваших советах». Люцифер рос самостоятельным, уделял чертовски много времени занятиям, так как Ева не могла мешать ему учиться; своего рода это даже стало неким подобием защиты для младшего Кои. Он закапывал себя в учебниках и на тренировках по футболу, бегал по полю как сумасшедший, лишь бы иметь силы сбежать из-под хрупкой женщины со светлыми волосами.

Люциферу кажется, что он мерзкий. Из всех на планете Земля именно он достался отцу, уважающему гордость и имеющему высокую самооценку. А сын у него мямля и подкаблучник, не способный даже выстоять собственное «нет». Хелен говорила, что в произошедшем нет его вины, что действия или бездействия жертвы мало когда влияют на сам состав преступления. Изменения возможны, конечно, но меняется вовсе не мотивация. Люцифер ждет, что отец не поймет. Или поймет, но сделает свои выводы. Или...
— Люцифер, — на выдохе тянет его имя отец. Люцифер поднимает взгляд, чисто инстинктивно смотрит на того, кто зовет его по имени, совершенно не ожидая обжечься. Роберт выглядит... несчастным. В его глазах леденеет осознание, нет никаких сомнений в том, что отец услышал все верно. Люцифер неверяще смотрит на его обычно спокойное лицо, а сейчас оно совсем другое. «Тебе больно?» — тянется к нему душа. Отец действительно встает и обходит стол, он дотягивается до сына и запускает пальцы в жесткие кудри. Люцифер слабо улыбается, очень непросто слышать слова «прости» из уст собственного бога.
— Каким же отцом я для тебя был, раз не смог заметить, что ты страдал?
— Жестоким, — едва слышно произносит Люцифер. Он чувствует, как отец гладит его, как все внутри мужчины кипит от бури эмоций, которые вызвали его слова. Все же сын был прав, он сделал богу больно. Роберт становится на одно колено рядом с его стулом, и Люцифер вспоминает все те разы, когда отец так раньше делал, чтобы проверить его температуру. С того самого года, когда Ева его тронула, он стал чудовищно часто болеть. Вот и сейчас, отец вновь обеспокоенно заглядывает в глаза и задает вопросы, ожидая услышать четкие ответы. Вот только теперь это не «как ты себя чувствуешь?» или «голова кружится?», а «кто она?»
— Скажи, кто она, Люцифер, — мужчина сжимает его запястья, уложив пальцы поверх теплой кофты. На самом деле даже приятно, Люцифер не знает, как давно не трогал отца за руки, если не считать то время в больнице, когда первые пару дней он там буквально жил рядом с отцом. Жаль, что и сейчас повод не из приятных.
— Имя, Люцифер. Сейчас же назови мне имя, — его бог без сомнения жесток. И Люцифер понимает, что был бы кто-то со стороны, кто посмел бы поднять руку на него, Роберт бы постарался сотворить ад в чужой жизни. «Но если бы это был кто-то со стороны, я бы пришел к тебе сам, я бы не терпел», — думает ангел. Ему нечего сказать. Он слышит боль в голосе Роберта, но ему самому нечего ответить, он не может сказать имя.
— Отец.
Люцифер перехватывает его руки и сжимает в своих ладонях. Смотрит прямо в глаза.
— Отец, я в безопасности. Теперь я в безопасности, — он мягко улыбнулся. Он без лишних слов наклонился к нему и обнял, выдыхая. Обнял за все те годы страха, которые натерпелся.
— Простите меня, отец, — он отстраняется, выпрямляя спину. — Вы подарили мне это кольцо невинности и чистоты, а я не смог его заслужить нормально. Я так не хотел вас подвести, не желал быть таким, которых вы все время осуждали — грязных и оскверненных, погрязших в грехах, что позволил себе оступиться.
«Я так боялся вашего осуждения. Я знал, что если я расскажу, вы спросите — кто. И я не смогу солгать. Вы не поверили бы мне, ведь я мужчина, а она — женщина. С каких пор женщины могут насиловать, да? В вашей картине мира, где процветает сексизм, такому места не могло быть. Тем более это не могла сделать ваша жена, которую вы так превозносили. А я? Я лишь неучтивый сын, которого можно заменить другим.»
Отец всегда виделся ему сильным и волевым мужчиной. Такой как он не стал бы терпеть, он смог бы выступить против давления и сделать хоть что-то, что защитило бы психику. Люцифер... Люцифер не сделал ничего. Он тихо поедал себя изнутри, от дня в день, понимая, что попросту не может сказать ни слова своему богу, потому что опорочить перед ним единственную любовь — значило действительно взять на себя все грехи человечества. Так что да, Люцифер молчал и молчал бы до сих пор, если бы все внутри не скопилось в один едкий ком, мешающий дышать.
— Сейчас мне ничего не угрожает. Я много думал о том, говорить вам об этом сейчас или нет, учитывая, что это уже в прошлом. Психотерапевт говорит, что это важно обсудить с вами, но я так не хотел вас ранить. Я и так для вас разочарование, я пока еще не обеспечиваю себя сам, пусть и учусь, а теперь еще и встречаюсь с мужчиной, — он пожимает плечами. — Я не... я не хотел бы, чтобы вы связывали в своей голове эту женщину и мою ориентацию, так как это не совсем так. То есть да, мне очевидно сложно смотреть на женщин сейчас, я не чувствую себя в безопасности рядом с ними. Но полюбил я мужчину не из-за того, что он мужчина. А потому что он очень добрый и нежный человек, готовый принять меня с моими недостатками.