Не то чтобы она не ожидала подобного — восстановление последовательности событий так или иначе привело бы к точке кульминации, а именно к инциденту с удушением пациента, роль которого и играл (вполне успешно, кстати) Глеб Алексеевич, заняв соответствующую кровать и не делая попыток вмешаться в ход эксперимента.
Только вот Яну интересует вовсе не это.
Подавленные годами негативные эмоции — гнев, обида, чувство несправедливости, зависть и многие другие. Все они, будто запертые на ключик в тёмной комнате бессознательного, способны просачиваться по капле лишь в часы физиологического сна, когда мозг, несмотря на снижение работы определённых участков, продолжает активно функционировать, но уже в ином диапазоне. И если обычная санитарка, в здравом уме и не страдающая пагубными привычками, внезапно пытается совершить убийство, проецируя образ обидчика на невиновного человека, значит, что-то или кто-то эту дверь в бессознательное приоткрыть всё-таки помог.
И именно оно, вероятнее всего, несёт ответственность за всё происходящее.
— Достаточно, Надежда Степановна.
Подушка в данном случае что-то вроде триггера. Взяв её, санитарка должна была быстро прийти в себя — ничего не понимающая, рассеянная, немного сонная, но совершенно точно не пытающаяся довести начатое до конца.
Не должна была она и так хрипеть, бормоча проклятия в сторону мужа-инвалида, надавливая, наваливаясь чуть ли не всем своим маленьким, иссохшим телом. Сжимая худыми, обвитыми взбухшими венами руками. Да так, что взрослый мужчина не может ни сбросить, ни откинуть.
Что-то явно идёт не так.
— Остановись
Сердце демона, запертое в её грудной клетке, бьётся неровно, учащённо, отдаваясь барабанной дробью в висках, в горле, в кончиках пальцев — сила, ускоряющая энтропию, никуда не девается, но почему-то сейчас на Надежду Степановну она не действует, что до странного напоминает недавний случай со сборной СССР по баскетболу, в то же время являясь чем-то абсолютно иным — вряд ли именно молитвы или карманная иконка способствуют успешному процессу удушения, защищая от Люцифера.
Ерунда какая-то. Так не бывает.
А на столике рядом с кроватью тот самый полупустой графин и два гранёных стакана — в один из них точно недавно капали Корвалол, слабый, но въедливый запах ощущается до сих пор. Яна же хватает первое, что попадается под руку — толстое стекло, широкое горлышко, на донышке клеймо Ленинградского завода. Тяжёлый, неудобный и, конечно же, выскальзывающий из пальцев, когда позади раздаётся невнятный булькающий звук, переходящий в стон боли — она резко оборачивается, не замечая, как детище завода художественного стекла падает на прикроватный коврик, закатываясь куда-то вглубь к стене, не разлив и капли воды. Вот что значит качество.
***
— Да как же так, да куда мне идти-то, несчастной... Нет, нельзя меня к людям, опять бес попутает, не выдержу больше... Пошла бы в монастырь грехи замаливать, да Петра Ивановича на кого оставить?
Надежда Степановна — бывшая санитарка, едва не ставшая убийцей дважды, сидит напротив с лицом бледным, как полотно — сжавшаяся, буквально съёжившаяся на стуле, и словно уменьшившись оттого на четверть. Руки её, прижатые к груди, мелко дрожат, плечи ходят ходуном — запах Корвалола делается почти нестерпимым.
— Вы уже превысили допустимую дозировку, это опасно. — Яна отрывает исписанный листок бумаги, затем ещё один, заверенный её личной печатью, и протягивает бывшей сотруднице. — Это результат пальпирования и визуального осмотра брюшной полости. Вам лучше обратиться к профильному специалисту, есть вероятность ушиба внутренних органов. Второй листок — характеристика и рекомендация лично от меня. На случай, если работа с людьми перестанет вас пугать.
Надежда Степановна нервно сглатывает, кивает и забирает бумаги. Маленькая потрёпанная иконка сиротливо выглядывает из кармана казённого рабочего халата. А за окном уже сереет всё ещё по-зимнему скучный рассвет — часы на стене устало отбивают шестой час утра, мерно гудит единственная люминесцентная лампа, доносится грохот тележки за стеной — вот-вот должна начаться первая санитарная уборка, которые здесь по правилам каждые два-три часа до глубокой ночи.
— Кстати, эта липома у вас давно?
И чтобы та поняла, кончиком ручки указывает на собственный затылок, там, где проходит линия роста волос и чуть ниже, на сочленение шейных позвонков. Во время трансового состояния, когда Надежда Степановна потеряла контроль над собой, Яне на мгновение показалось, будто липома, виднеющаяся из-под ворота халата, не просто увеличилась вдвое, но налилась тёмным. Набухла, как перепившая крови пиявка.
— О чём это вы, Яна Юрьевна?
Неподдельное удивление считывается так же легко, как совсем недавно страх.
***
Почему-то ей снова снится родительская дача. Небольшой домик, выстроенный ещё дедом в стиле классицизма со всеми этими барельефами на веранде, несколькими этажами и парочкой балконов, неумолимо навевавших мысли о дворянских усадьбах из пьес Островского, что как раз в нескольких томах были вывезены за город вместе с остальной нежелательной литературой, заклеймённой ныне как антисоветская. Главное — подальше от бдительных глаз коллег отца по ЦКБ, нет-нет да заглядывавших в гости. А заглядывали, безусловно, не только они, впрочем, тогда она этого ещё не понимала.
Яне снова шесть. На дворе тёплый весенний день — сквозь набухшие почки и едва проклюнувшуюся зелень деревьев искоса падают лучи раннего апрельского солнца, теряясь в ажурной тюли кипельно-белого цвета, что закрывает окна в гостиной, где работает новенький телевизор «Север» — массивный деревянный ящик с маленьким экраном посередине и четырьмя круглыми переключателями. Передают дневной выпуск программы «Советская поэзия в борьбе за мир» — картинка то и дело прерывается помехами, иногда и вовсе на несколько минут, оставляя лишь схематичные линии и полосы. Возможно, именно поэтому, когда неподалёку от дома останавливается чёрная машина, первой её замечает именно мама, что готовит завтрак на кухне — овсяная каша на молоке, сваренные вкрутую яйца, варенье из прошлогодней антоновки.
Чашка с только что налитым чаем — чёрный индийский, с добавленной отдельно щепоткой мелиссы — тревожно звякает, когда Валентина Анатольевна резко поднимается из-за стола и бросается в сторону входа, где на пороге уже стоит высокий человек в твидовом пальто.
Лицо во снах Яна никогда не видит, зато после пробуждения никак не может отделаться от ощущения, что его и вовсе нет.
— Спи, Ян, рано ещё. А ты с ночной только недавно пришла.
Рядом, на тумбочке, с щелчком отключается будильник, заведённый на семь. Иван Сергеевич берёт со стола ключи и действительно пытается как можно тише покинуть их совместную комнату в общежитии — прошение о выделении отдельных, по его словам, так и не было удовлетворено.
— Начальство сказало зайти утром.
Под одеялом уютно и хорошо, однако невыспавшейся Яна себя не чувствует. Привычка привычкой, но с недавних пор ей действительно нужно куда меньше времени на отдых, и это, конечно, с одной стороны хорошо, а с другой требовало отдельных исследований и анализов. Вот как вернут сына, так сразу и займётся.
***
Огрызок карандаша скатывается куда-то под кресло, вероятно, в самую дальнюю и глубокую щель между паркетом, чтобы остаться там на добрые лет тридцать до следующего капитального ремонта.
Яна же стоит у стены, слегка на неё облокотившись, с зажатой в руках книгой, но уже не той, что была вчера, а поновее — серый переплёт из дерматина больше напоминает толстую тетрадь, если бы не типографский фальцованный корешок и подистёршееся тиснение.
— Занятные киноленты у нас здесь показывают. Всё по специфике работы. И вам доброе утро, Глеб Алексеевич.
Находит она сладко спящее прямо в кресле руководство (надо же, почти на человека даже похож) уже в десятом часу, предварительно уточнив у несколько расстроенного вида Нины, где его видели в последний раз.
— Или это нечто секретное, что мне видеть не полагается? - Удержаться от насмешки по-прежнему категорически не выходит. В присутствии Глеба Алексеевича ей вообще до странного сложно следить за словами. — Государственные тайны, всё такое.
Учитывая длинные ряды, разговаривать вот так, чуть ли не декламируя на весь зал, кажется всё-таки немного перебором, и за неимением других вариантов Яна проходит вглубь, заняв через одно кресло, в то время как немолодой мужчина, судя по всему, академик, на экране продолжает увлечённо рассказывать о природе N-явлений, подчёркивая корреляцию между конкретными демонами в группе N-1.
— Прежде чем вы начнёте с очередного выговора, я хочу прояснить ситуацию. Ночный инцидент это непредвиденная случайность и намерений... Как вы выразились? «Избавиться от несговорчивого начальства» у меня не было. — Даже звучит нелепо, честное слово. — Во-вторых, я поняла, как оно контролирует людей.
Под «оно» Яна подразумевает, естественно, N-явление, которое стало не только причиной коматозного состояния сотрудников Артека, но и помешательства санитарки.
— Это... — Заложенными в книге оказываются несколько бумаг, присланных сегодня утром спецпочтой. — ...результаты гистологического анализа Конюховой. А это всех остальных. Подтверждена кожная меланома последней, четвёртой стадии, хотя ещё полгода назад каждый сотрудник детского лагеря проходил полное медицинское обследование, как и положено по правилам. Уверена, стоит прийти анализам Надежды Степановны, и мы увидим точно такую же картину.
Яна снимает очки, задумчиво прикусывая кончик дужки. Ощущение, что разгадка близка, становится всё отчётливее.
— После вашего поспешного ухода Надежда Степановна рассказала о ещё одной детали, которую до того считала незначительной. Вчера в больнице несколько раз были скачки электричества, мы это с вами и сами видели. Так вот, один из них пришёлся как раз на момент, когда она закончила уборку и пошла поправлять одеяло у пациентки Конюховой. А что, если...
Договорить Яна не успевает — со странным звуком гаснет изображение пожилого профессора, гаснут таблички с обозначением эвакуационных выходов и несколько настенных бра, погружая актовый зал во тьму.
