Эти больничные палаты всегда полнились всеми теми запахами, которые Инсин до глубины души, более того - до отвращения не любил. Смесь лекарств, средств санитарной обработки и ещё чего-то, что он определить не мог, но скисал быстрее, чем молоко сворачивается от лимонной кислоты. Совсем ничего удивительного, что сам он, даже если ему доводилось сюда попадать, при первой же возможности сбегал, игнорируя назначенный ему постельный режим. Даже если его заматывали в бинты чуть ли не целиком, превращая в почти сплошной белый кокон, рёбра грозили развалиться, а ноги едва держали. Более того, он и снова на работу выходил сразу, как снова был в состоянии удержать в руках молот. По собственному заявлению Инсина – бездеятельность убьёт его куда быстрее, чем любая хворь или травма. В таком закрытом пространстве он разве что на стены не лез от скуки. Всего лишь один день вдали от мастерской - и тот буквально сводил его с ума, сжигая изнутри всё разрастающимся зудом. На него разом наваливались все незаконченные проекты, идеи, планы, принятые заказы, мысли о том, что даже ковка самого простого меча для какого-нибудь новобранца - и то занятие куда более полезное и благородное, чем валяться без сил, прохлаждаясь, пока все остальные в Комиссии трудятся. Если на то пошло, отдыхать совсем без упоминаний любимого занятия он в принципе не умел, даже во время их разгульных пиршеств рано или поздно речь у него заходила про то, что он уже создал или собирается создать в скором времени. Либо про общие тенденции, в которых в настоящее время движется его профессия, нравятся они ему или нет.
Даже власть и авторитет Дань Фэна полностью сходили на нет, когда речь заходила об этом. Как бы ни напирал Верховный Старейшина - переупрямить Инсина ему не удавалось. И ничего тут уже не исправишь - пороть его точно уже слишком поздно.
Вот почему ремесленник в целом мог понять желание Байхэн не оставаться тут одной, целители не в счёт, у них даже улыбки казённые. Сейчас, увидев собственными глазами, что никакой прямой угрозы для лисицы нет, Инсин почти что уверился, что причина устроенного ею спектакля заключается именно в этом. Впрочем, вся та секретность, с которой она намекала ему, что громко разговаривать не стоит, заставляла усомниться в сделанных выводах. Кроме того, как бы он ни кипел желанием надрать кое-кому большие мягкие ушки за то, что отвлекает его почём зря и явно ищет новых приключений на пушистый хвост, увидев её такой - он немедленно остыл. Поэтому вместо того, чтобы обрушить на её и без того несчастную голову новые упрёки, он осторожно сел рядом на кровати и бережно взял её неповреждённую руку между своих, осторожно поглаживая пальцы - ловкие и талантливые пальцы быстрой и стремительной лучницы. Пальцы, для которых он сам выковал оружие и однажды вложил в них, тепло улыбаясь. Как же он гордился, убедившись, насколько хорошо ей подошла «Излучина» - не собой, ею. Да не просто гордился - восхищался, неподдельно, искренне и вполне открыто. Инсин не то, что не умел, но, скорее, не считал нужным скрывать симпатии и антипатии, прятать эмоции и вести себя сдержаннее, когда кто-то заслуживал критику - она сыпалась щедрым ливнем, но так же свободно он расточал и похвалы. И ещё тогда он надеялся, да так, что едва ли не эонам взмолился бы, верь хоть немного, что они пусть изредка, но прислушиваются к людям: однажды его творение, всё равно как если бы Инсин сам незримо стоял у неё за спиной, отведёт от неё беду. Если бы только его воли и стремления хватило, чтобы сопровождать каждого из товарищей повсюду. Если бы... Ничего он бы ради этого не пожалел. Себя бы сжёг дотла, лишь бы их уберечь.
Инсин окончательно сменил гнев на милость, хоть и решил про себя, что, когда она отсюда выберется и снова станет обычной собою, весёлой и жизнерадостной Байхэн со всегда таким бодрым и звонким голосом, заслышав который, его сердце каждый раз ликует - как следует, обстоятельно растолкует ей, что она значит для него, для всего Квинтета. Инсин знает, как это – быть не в силах пройти мимо чужой беды и чужого горя, ведь, если на то пошло, не будь таких людей, как она, его самого давно не стала бы в живых. Его родная планета была уже безвозвратно потеряна, захвачена дикими войсками борисинцев, тратить на неё ресурсы с точки зрения высших чинов Сяньчжоу вряд ли могло считаться разумным, и всё-таки кто-то это сделал. Инсин плохо помнил тот день, в его памяти лишь отложилось, как он истошно кричал, судорожно отмахиваясь всеми конечностями, пытался забиться подальше в угол клетки, чтобы до него не достали, и ушло немало времени на то, чтобы убедить его – опасность миновала.
И всё-таки… всё-таки она не должна так рисковать. Это никуда не годится. Все технологии Комиссии по Ремёслам не угонятся за ней и однажды не уберегут, если она так продолжит.
- Ну же, пожалуйста, успокойся. Не нужно больше плакать, Байхэн. Я здесь, с тобой, ничего плохого больше не случится, обещаю, – все ещё не зная причин такого поведения подруги, Инсин всё же решился потакать ей, и оттого-то эти слова зашептал очень тихо, придвинувшись почти вплотную.
Так ли давно он сам был скромным и растерянным ребёнком, очень переживающим из-за того, что отличается от местных, боящимся, что навсегда останется в их глазах чужаком, и, что хуже всего, не успеет отомстить мерзостям Изобилия, просто исчезнув так никем и не замеченным? Хотя его наставником и был генерал Хуайянь, сам Инсин - отнюдь не его учитель. Более того, если тебе покровительствует кто-то с таким громким именем, ты рискуешь так навсегда и остаться в его тени, даже если куда более талантлив, а ведь арбитр Чжумина затмевал его так же, как настоящий вулкан затмевает наивную мазню неопытного ребёнка, скорее разбрызгивающего краски по холсту, чем рисующего. И разве не Байхэн тогда ободряла и поддерживала того мальчика, сумев добиться того, что его вера в себя расцвела? Когда же так вышло, что они поменялись местами? И всё таки новая роль Инсину нравилась куда больше. Ему всегда хотелось больше не быть потерянным и беззащитным, не способным ни на что, ни защитить, ни утешить, ни стать опорой. Он больше никогда не станет, захлёбываясь слезами и заходясь бесполезными воплями и мольбами, с самым жалким видом наблюдать со стороны, как разрывают на части его близких. Или… или выставляют на потеху, делая вид, что у них есть шанс спастись, если будут бежать достаточно быстро, и обезумевшие от страха и боли бесправные, на положении самых настоящих рабов, пленники, не соображая, что над ними просто издеваются, и правда пытаются… но всё равно когти и клыки злорадствующих преследователей настигают их.
- А теперь, прошу, расскажи мне, что стряслось.
Он старался не давить и не торопить её. Она ведь всегда терпеливо давала ему возможность выговориться в его собственном темпе, когда он найдёт подходящие слова и соберётся с духом. Сейчас, конечно, стыдно вспоминать, как часто он жаловался ей в детстве на разную ерунду. Так вот, теперь Инсин в свою очередь примет что угодно, чем бы она с ним ни поделилась, не станет поднимать на смех или говорить, что-де сама виновата.
