– Сколько выпало на твою долю? Как долго ты живешь с этой болью? Почему ты не решился пойти к специалисту? Ты сильный, но эта ноша слишком тяжелая даже для тебя, родной.

Между жалостью и состраданием есть граница. Она тонкая, почти неосязаемая, но она есть. Жалость – констатация слабости, уязвимости и бессилия, в то время как сострадание – эмпатия, умение сопереживать другим. Агата всегда была эмпатом. Она тонко чувствует настроение других людей и всеми силами старается как-то нивелировать острые моменты, приободрить, но основная ее проблема – это подобрать правильные слова, вселить надежду и уверенность в людей, не сыпать соль на рану.

Незнакомцам всегда проще помогать, но когда дело касается близких людей, ей становится невыносимо тяжело – настолько, что она чувствует боль кожей и не знает как подступиться.

вот тебе чувства – в них и причина любого искусства

мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз я вижу надежду

Агата скользит тонкими пальцами по щетинистой щеке Нильсена, мягко касается губами кончика его носа и тихо вздыхает. Харрис видит, что он сломлен, подавлен, разбит. Она видит, что ему нужна рука помощи, а в груди девушки медленно прорастает сомнение — сможет ли она не столько удержать его над пропастью [он уже падает], сколько переловить и вытащить обратно?

Собственными руками Александр вывернул свою душу наизнанку, оголил нервы и словно назло не хочет прорабатывать незаживающие раны. Столько раз отмахиваясь от собственных переживаний, он только усугубил свое состояние – англичанка отчетливо это видит, а осознание масштабов боли, гложущей его, режет без ножа. Как она не замечала, что ему нужны помощь, поддержка и спокойствие?

Она внимательно слушает Александра, нервно кусает губы и морщит лоб, не понимая, как с таким багажом страданий он не потерял себя. Агата вспоминает едкие шутки шведа, хитрый прищур глаз, безоговорочное доверие – он делал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее и подставить свое плечо, порой забывая о собственных потребностях и нуждах. Как человеческая природа может быть такой многогранной?

Его грудная клетка – одна большая зияющая рана, но он не подает виду настолько, что у нее не возникало сомнений, что внутри теплится не тяга к жизни, а океан боли и страдания.

Вопреки собственной заносчивости ей хочется стать человеком, который сможет избавить его от переживаний и чувства вины – в ее случае, это возможно лаской, пониманием, нежностью и правильно подобранными словам, но как нащупать те самые слова, которые заставят его посмотреть на ситуацию под иным углом? Она ходит по тонкому льду – любое неправильно сказанное слово может задеть его настолько, что он закроется, едва раскрывшись. Агата не хочет отталкивать его, выставлять стену непонимания, ставить под сомнение его чувства. Он слишком сильно для нее дорог – она это поняла еще в Бишоп-Мэнсон, и именно это осознание заставляет ее тщательно подбирать слова, выдерживая долгие паузы. Она сделает все, чтобы он убедился: его чувства имеют значение, а она готова стать ему опорой и поддержкой при любом раскладе.

— Отрицание, злость, торг, отчаяние, принятие — ты же знаешь о стадиях принятия горя? — медленно начинает Агата, вспоминая основы психологии, — ты не виноват в том, что действовал из лучших побуждений, и я уверена, что твоя мама считает также. Ты сам сказал, что был непослушным ребенком — предположу, что и твоя мама это тоже знала. Злость может быть связана лишь с тем, что ты ослушался, но никак не с тем, что произошел несчастный случай. – Агата медленно выдыхает, сжимая его плечи. — Если вы не говорили об этом, то ты будешь себя обвинять до конца своей жизни. Обвинять в смерти отца, в отношении матери к тебе. Александр, все проблемы и разногласия должны решаться словами через рот. Я вижу, что у тебя это наболело – и это «наболело» тянет тебя вниз, ухудшая качество жизни. Ты чувствовал себя счастливым за последнее время? Действительно счастливым без привкуса горечи, легкой тоски, уныния? Период инфантилизма далеко позади. Поговори с ней, она же не Медуза Горгона.

Психолог из Агаты, мягко говоря, не очень. Несмотря на попытки сгладить несколько жесткие слова мягкостью, она дает ему полный карт-бланш на дерзость и слова о том, что она его не понимает. Мысленно Харрис уже посыпает голову пеплом, смахивая набегающие слезы, нервно кусает губы и смотрит на него глазами зашуганного котенка. Сцепляя пальцы за шеей шведа, она поджимает губы и медленно поднимает взгляд, заглядывая в глаза мужчины.

— Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно. Я вижу, что ты себя винишь в непослушании – ты сказал об этом не один раз за диалог, но это часть тебя и твоего характера, твоей истории. Обвиняя себя, ты не исправишь допущенных ошибок прошлого и не вернешь отца, но так постарайся сейчас хотя бы немного наладить отношения с мамой. Не усугубляй ситуацию, не занимайся самоуничтожением.

Когда родители ушли из жизни, Харрис не понимала: что произошло и как возможно, что ее близкие люди оставили ее одну так рано? Она винила себя в том, что не оказалась рядом с ними в момент трагедии, не смогла исправить ситуацию, не смогла спасти их [даже несмотря на то, что тогда Агата была крохой], но случившегося не исправить. Аннет оказалась рядом вовремя: она приложила максимум усилий, чтобы объяснить Агате, что не нужно искать виноватых там, где их нет. Не нужно брать на себя груз ответственности и вины, не нужно считать себя человеком, которому подвластно все.

Агата наклоняет голову вбок, скользит взглядом по рукам Нильсена. — Если бы что? – тихо произносит она, вновь заглядывая в глаза избранника. — Время не терпит сослагательного наклонения, милый. – Ей страшно произнести эти слова вслух, поэтому она терпеливо ждет его ответа, съежившись в его руках. Мысль, что она ходит по тонкому льду, усиливается. От волнения сбивается дыхание и потеют ладони. Агата боится, что он вновь наденет маску иронии и сарказма – самую страшную для нее. Шутки Нильсена задевают за живое, но она стойко держалась и будет держаться дальше. Будет пытаться достучаться до него, лишь бы показать, что она не враг ему.