Неназванный в очередной раз проводит пальцами по шероховатой кожаной поверхности странного предмета, когда-то явно предназначенного для того, чтобы носить его на руке. Но когда-то плотные завязки истёрлись, золото драконьего коралла потемнело, будто насытилось той же скверной, что снедала безымянного мечника, а узоры на поверхности стали неразличимыми. Размытым, путающимся сознанием он цепляется за странное, интуитивное понимание: всё, что он ищет, все ответы, цель вековых скитаний находится там, куда его ведёт артефакт. И он шагает, с трудом переступая усталыми ногами, чувствуя, как разносились его сапоги, почти так же, как оболочка из старой, но по милости ненавистного чуда обновлённой плоти и ядовитой крови, с виду совершенно целая и по-прежнему смертельно опасная, но на деле скроенная из таких лоскутов, что оставалось лишь удивляться, как и почему они до сих пор ещё держатся вместе.
Снегопад пожирает его следы, перекрывает обзор — всё, что дальше вытянутой руки, тонет в сплошном белом мареве. Жадная планета не собирается выпускать добычу — и явно считает, что ей принадлежит каждый, кому не хватило ума или удачи держаться подальше от неё. Неназванному не грозит здесь гибель, он может блуждать до бесконечности, но у того, кого он ищет, нет такого запаса времени.
Среди завывания рассвирепевшего бурана ему слышатся и другие звуки, другой вой, уже не стихии, а живых существ. Мужчина пытается ускорить шаг, насколько это возможно среди таких непролазных сугробов, в которых даже он при его росте тонет по пояс, а иногда и проваливается с головой. Его подгоняет чутьё хищника, предвкушающего схватку с другими за территорию и добычу… показалось ли ему, что в груди шевельнулось что-то ещё? Что-то, похожее на тревогу.
Из тьмы впереди, будто воплощение беды, предзнаменование скорби и смерти, проступают силуэты — поджарые на грани худобы, с оскаленными мордами, они сверкают льдисто-голубыми глазами, да и сами будто родились из той же вьюги, из плотного снежного крошева. Для них живые существа — не столько пища, сколько жертвоприношение, расплата за святотатство, посягательства на эти нетронутые дикие края.
Они копают снег, явно что-то там обнаружив. Что-то… Или кого-то. Меч свистит в воздухе, рассекая метель, ещё миг — и перерубил бы горло одного из волков. Тот, однако, успевает скользнуть в сторону, пронзительным заунывным кличем призывая остальных, и вот уже вся стая окружает одинокого мечника.
Неназванный усмехается. Это будет даже интересно. Уворачиваясь от удара когтистой лапы одного из зверей, он подставляет под зубы другого лезвие клинка. Волки стелятся вокруг, их лапы как будто не касаются снежного покрова. Идеальные хищники — стремительные, уверенные в себе, на своей природной территории. Но они не знают одного — перед ними не человек. И, сколько бы они ни рвали и ни грызли его — он снова встанет, чтобы оборвать их жизни одну за другой. Кого он не доставал ударом меча — разрубал на куски ветряными лезвиями. Умирая, они рассыпались на ледяные осколки, смешиваясь с вечным саваном, устилающим мёртвую землю этой планеты.
От его рассудка и здравого смысла мало что осталось, но он уже сталкивался с этим юношей и понимал, на что тот способен. Как это существо могло оказаться в подобной ситуации? И почему… почему до сих пор предпочитает скрывать свой истинный облик, почему Верховный Старейшина не призовёт настоящую силу и не сметёт всё, что угрожает ему, с лица земли? Перед ним Дань Фэн разыгрывал спектакль, притворяясь другой персоной, обычным человеком, но на грани жизни и смерти - с какой целью продолжал носить эту плохо прилаженную маску? Или он так стыдится истинного лица, подлинной своей внешности, что даже на грани гибели отрекается от них? Стыд и запоздалое чувство вины… было бы неплохо, но недостаточно. После всего, что совершил этот мерзавец, никаких извинений не хватит, и омоет он свои грехи лишь горькими алыми слезами, стоя на коленях и не узнавая то, во что превратилось его тело. Она, та, с серебристыми волосами и алыми глазами, показала и обучила, как это делается.
- Иньюэ-цзюнь… никогда прежде я не видел тебя настолько ничтожным, - говорит он, вставая над своей жертвой с обнажённым клинком в руках.
Если бы у этих сотканных вьюгой тварей имелась кровь - лезвие было бы покрыто ею от основания до острия. А, если бы Мара не была настолько капризной и теплолюбивой - снежные поля вокруг них уже начали бы зарастать призрачными ликорисами. Но настолько низкая температура каким-то непостижимым образом помогала мужчине сохранять проблески разума. Можно сказать, что мороз прочистил содержимое его черепной коробки, заставив семена, посеянные Яоши и взращенные Шуху, на время застыть.
Кончиком меча неназванный находит подбородок юноши, лежащего в снегу, и почти бережно приподнимает.
- Настолько беззащитный… тебе больше некуда бежать. Покончим с этой историей сейчас, Верховный Старейшина? - вкрадчиво мурлычет неназванный. - Ответь хоть что-нибудь, Дань Фэн. Не в твоём характере умереть так тихо, - улыбается он.
Безошибочно точно - это Дань Фэн, трус, предатель, лжец, способный думать только о себе. Такой же беспощадный и высокомерный, как в их прошлой, казалось бы, такой счастливой, но на поверку полной наивных и несбыточных желаний одного и пустых, ничего не значивших клятв другого жизни. Тот, чьё копьё разит без промаха и без колебаний. Тот, кто разрушил и погубил всё.
Он вспоминает всё больше при каждом их новом столкновении, как будто смерть от ударов Дань Фэна причиняет боль, но взамен раскрывает утраченное, возвращая осколок за осколком. Неназванный не замечает, что они искажены, неточны. Ему не у кого спросить и не с чем сверить.