— Как твоё имя?

— Kari.

Старая вёльва смотрит на него, как на бедствие, но в её глазах — ни тени узнавания. По тому, как сходятся на переносице брови, он понимает: среди тайн, которые хранит старуха, нечего искать; даже если б он мог залезть к ней в голову, отбив заднюю стенку черепа ломом, он бы не нашёл ничего стоящего. Это беспокоит. У каждого есть прошлое. У Вальпа оно было, хоть и измерялось количеством драк, сломанных костей и литров сцеженной сквозь зубы крови. Кто я такой?

Kari — значит, "шумный". Ётун, повелевающий ветрами. И это вся зацепка.

Он сидел у постели щенка, когда того разламывало в лихорадке. Вальп хрипло дышал, сбиваясь на кашель. Кари помнил собственную агонию, помноженную на колокольный звон и голод, и не мог оставить его одного. Кто-то должен охранять твой сон, даже если он перебивается рвотой; вот и он — лежал на полу, вперив взгляд в потолок и мурлыкал под нос старый напев.

Думал о том, что здесь все равно — небо или бетонный блок над головой; звёзд всё равно не видно. Жизнь в городе кипела, но как-то по касательной, — игрушечный город с игрушечными людьми; что он мог здесь найти?

Зима подступала, и любому это было ясно. Даже забавно, что городские забегали только сейчас, спешно перебрасывая людей на запасы. У них была затяжная плодородная осень. Кари чувствовал, что что-то здесь не так, но не мог понять, что изменилось; и Закария, и мэр, и шериф, — все трое были встревожены чем-то, что ускользало от его понимания. Но странно было не это. Странно было, что никто больше не замечал, с какой ненавистью все трое смотрят друг на друга.

... Кари переступил порог, стряхивая с плеч снежную крупку, и сразу понял: в ратуше тоже не ждали зиму. Суетливо бегали клерки, громко хлопали двери, — и его почему-то чертовски забавляла эта спешка. Куда уместнее было бы переживать за теплицу, где погибал побитый штормом урожай, чем за кучу каких-то бумажек. Но мэровцы волновались так, будто от этого зависят их жизни. и цеплялись за свое маленькое, ничтожное дело, словно только это помогало им здесь не спятить.

В Лесу не было никаких бумаг и списков. Кари сложно было их понять.

— Эй, здоровяк! — окликнул его паренёк с кипой папок, прижатых к груди так, что подбородок упирался в верхнюю корочку. — Чего встал? Помогай давай.

Кари ничего не ответил. Просто шагнул вперёд, и мэровец, осознав масштаб надвигающейся на него фигуры, юркнул в сторону, как учуявшая хищника полевка.

...Крыша в западном крыле действительно протекала. Балка вспухла от сырости, штукатурка пошла пузырями, и где-то над третьим рядом ящиков уже расползлось мокрое пятно.

— Куда? — спросил он одного из местных клерков.

— Пока в соседнее помещение. В со-сед-не-е, — повторили ему по слогам, как умственно отсталому. — Понимаешь?

Кари фыркнул, но ничего не сказал. Поставил один ящик на второй, подхватил их, словно те ничего не весили, и, дойдя до соседней двери, выбил ее ногой.

...Дверное полотно слетело легче, чем он ожидал. Истлевшее дерево хрустнуло, выплюнув облако трухи, и створка, перекосившись, повисла на одной петле, как зуб на тонкой жиле.

Кари клыкасто осклабился, переступая порог, — идиотская шалость, и, конечно, девушка, вздрогнувшая от грохота за рабочим столом, была здесь совсем ни при чём. Но ему осточертело, что с ним обращаются, как с тупой скотиной.

— Тук-тук, — фыркнул рейдер, насмешливо щурясь. — Aia anei kekahi ma ka hale?