Несмотря на то, что существо с рогами сейчас было для него фактически чужим, незнакомым человеком - Инсину, да, он решил пока пользоваться этим именем, вовсе не было неприятно от прикосновений. Наоборот, они приносили ему странное спокойствие и душевный комфорт, как хоть что-то надёжное в зыбком мире, нестабильном и совершенно непонятном даже в самых простых его проявлениях, тех самых, что обычно считают повседневными и нормальными. Однако в то же время Инсин ощущал и нечто вроде чувства вины и неловкости из-за того, что никак не мог ответить тем же. Казалось, что этот незнакомец рядом действительно дорожит им, от него не исходит никакой опасности или подвоха, но, с другой стороны, разве Инсин сейчас может определить, кто относится к нему доброжелательно, а кто хочет использовать? Если задуматься, ни один обманщик и манипулятор никогда не признается в своих неблагих намерениях сразу, наоборот, будет клятвенно заверять в том, что именно здесь твой дом, место, где ты можешь быть в безопасности, и слушать тебе нужно лишь его, вокруг слишком много злонамеренных личностей, готовых воспользоваться слабостью другого, и пока он-де не вспомнит себя - ему нужно делать как хотят те, кто якобы желает позаботиться.
Ему не по себе от того, насколько чистым листом стала вся прошлая жизнь, даже не способен определить, где оказался, и предположить, что может быть за дверью, ведущей наружу. Бывал ли он здесь сотни раз прежде или попал сюда впервые - для него всё едино. Вопросы сотнями роятся в голове, вплоть до самых дурацких, вроде можно ли потрогать рога и есть ли поблизости зеркало, чтобы он мог узнать, как выглядит сам. Хотя, с другой стороны, наверно, узнавать не стоит, он абсолютно точно не может оказаться настолько же хорош, как его неведомый хранитель. Просто потому что это невозможно. Такое совершенство наверняка явлено на свет лишь в единственном числе.
Инсин самому себе кажется тем, кого осенили благословение и благодать, будто какой-нибудь моряк, переживший кораблекрушение во время свирепейшей бури, но без малейшего вреда, даже без единой царапины доставленный на берег ангелом. Или блуждающий в пустыне и уже умирающий от жажды под жестоко палящим солнцем на пронзительно-ярком голубом полотне неба без даже лёгкого намёка хоть на одно облако, когда добрый указующий перст господень заставляет из последних сил поднять взгляд и наконец среди бесчисленных мутных миражей узреть настоящий спасительный оазис.
- Не хочу...
Инсин медленно покачал головой, затем сам протянул вторую руку и коснулся щеки удивительного и ошеломляюще красивого создания. Потянуться к рогам он всё-таки не посмел. Одновременно в голове возникло уж и вовсе нелепое в подобных обстоятельствах любопытство: считает ли сидящее рядом божество красивым его самого. Да-да, именно божество, кто же ещё может быть, простые смертные не бывают настолько исполнены небесного изящества и возвышенной утончённости, будто из соткали из лунных лучей, подарив глазам глубину океана, а коже - гладкий жемчужный блеск и шёлковую мягкость. Чудесное творение природы, чьё рождение наверняка было благословлено свыше, очаровало Инсина точно так же, как когда-то давно в самый первый раз, когда увидел его. И, хотя сам ремесленник вовсе этого не осознавал - его эмоции и ощущения больше всего напоминали то самое поражающее вспышкой молнии всё человеческое естество озарение, которое обычно называют любовью с первого взгляда. Именно это в немалой степени и заглушало его естественную в таких обстоятельствах настороженность и критическое мышление. А вы бы как себя повели, если бы, едва придя в сознание, обнаружили рядом того, кому не можете отказать ни в чём, даже если он попросит отдать за него жизнь? Того, кто безукоризненно и по всем пунктам соответствует вашим представлениям о священном? Если вы, конечно, допускаете, что в этой реальности хоть что-то заслуживает такого громкого определения.
- Лучше расскажи мне больше... о нас. Почему ты так беспокоишься обо мне? Насколько хорошо ты меня знаешь? И ещё... ты назвал моё имя, но сам так и не представился.
Он не чувствует, что сейчас может подняться с постели и куда-то пойти, и вовсе не потому что его ноги не держат или тело отказывается повиноваться. Просто, оказавшись за пределами этой палаты... Инсин пока не готов столкнуться со всем тем, что его там ждёт. Дело вовсе не в трусости перед неизвестностью, конечно же, но в чрезмерном обилии информации, которую он пока не в состоянии воспринимать. Не физически, но душевно он измотан и хотел бы получать её понемногу, не спеша, как тяжёлого, но уже начинающего идти на поправку больного кормят питательным бульоном.