Поле боя пахнет свежепролитой кровью и бурой ржавчиной, запах гари никогда не выветривается. Горящие ауруматоны высятся грудами искорёженного металла. На лицах отряда Заоблачных Рыцарей и сопровождающих их ремесленников - печать усталости и понимания, что победа невозможна. Кто-то в разведке то ли ошибся, то ли является предателем. Так или иначе, но сил противника на месте оказалась гораздо больше, чем доложили, и отчего-то Матрица Предвидения не смогла рассеять туман над намерениями этих чудовищ. Они смогли застать врасплох, нужно отдать им должное. Значит, головы этих диких зверей не совсем пустые.
У Инсина нервно дрожат руки, дёргается краешек губ. Он уже помнит такую же свою беспомощность, отчаяние. Он захлёбывается слезами на руках матери. Потом она отталкивает его, и её утаскивают с диким лающим хохотом и рычанием. Он помнит, как она умоляет его пощадить, и вряд ли успешно, просто они решают, что растерзать сначала её на глазах у ребёнка будет гораздо веселее. Он смотрит на свои ладони, уже не такие маленькие и слабые, но всё равно не способные никого защитить. Как оказалось, он не смог стать лучше. Ничего не изменилось. Он может только наблюдать, как рвут на части и пожирают соратников, задыхаясь от осознания, что скоро придёт и его очередь. Судьба всё возвращает на круги своя, тогда он избежал подобной участи, но она настигла его здесь и сейчас.
Инсин отчётливо понимает, что никогда уже не увидит гавань Приюта Звёздных Яликов, яркие расписные веера лисьего народа, уютные столики чайных. Шум, гам, суета… Это и есть сама жизнь. Не проведёт ладонью по любимому верстаку, чувствуя его шершавое гостеприимное тепло. Тот разве что не говорит с ним вслух, но для Инсина в нём несомненно есть душа - такая же строптивая и гордая, как у него. Больше не доведётся ему любоваться на звёздное небо, сидя рядом с товарищами и наслаждаясь моментом так, будто никто из них никогда не умрёт. Они хвастаются друг перед другом, обещают совершенно нереалистичные вещи так, словно это нечто обыденное, и оно не только непременно им удастся, но не имеет и шанса не получиться. Что же, если кто-то и способен превратить любую мечту в реальность, то именно они. У них уже репутация творцов невозможного. Эти воспоминания отгоняют от него кромешный ужас, охвативший всё тело и не позволяющий даже шевельнуться. Напоминают - ведь в его власти переломить ситуацию, хотя и придётся сделать горки, страшный выбор. На этот раз он не такой никчемный и жалкий, вынуждены полагаться на самопожертвование самого близкого человека.
Им не выбраться, и, если он этого не сделает, дом не увидит не только он сам, но и все они. Квинтет научил его одной важной вещи: иногда нужно поступать глупо, нелогично, безумно – но правильно. Среди всех ремесленников только он обладает необходимыми знаниями и навыками, чтобы провернуть задуманный трюк. И, кроме того, разве бы он посмел оставить на смерть кого-то другого? Инсин, может быть, с одной стороны высокомерный, а с другой – разгильдяй, у которого между возникновением дурацкой идеи и её исполнением вовсе ничего нет, но уж точно не трус и не подлец. Раз это пришло в голову именно ему – ему и воплощать.
- Уж не знаю, что со мной будет, но эти паршивые псы тоже не выживут, – он подозревает, что его бравада очевидна всем вокруг, но они всё равно не смогут его возразить - ха, не посмеют, у них перед ним всё, что можно, в пятки уходит, когда он становится таким. – Что вы стоите? Проваливайте отсюда. Я сам разберусь, вы только мешаете. Таким, как вы, совсем ничего нельзя доверить, так что уходите с глаз моих! - «не исчезнете в ближайшие пару минут, и вас прикончат не борисинцы, а я собственноручно», так и читается между строк его тона.
Зато хоть подмастерья порадуются – им больше не получать от него подзатыльников и нотаций о том, как надо обращаться с инструментами и что он сделает с ними, если они ещё раз позволят себе поступить так с материалами. И, хотя может показаться, что Инсин просто ругается, что-то в глубине глаз подсказывает – этот человек вполне способен реализовать все озвученные угрозы. И, по крайней мере, ни у кого совсем не возникает желания проверить, так это или нет.
Удивительно, но его пальцы больше не сводит судорогой, не холодеет в груди, будто там сковала всё вечная мерзлота, и её беспощадные иглы льда сотнями вонзились в сердце. Наоборот, Инсин даже улыбается, поворачиваясь обратно к консоли и набирая серию команд. И эта улыбка искренняя, он заведомо предвкушает выражение отвратительных морд всех этих скопившихся там, внизу, тварей.

Блэйд призрачной тенью скользит в сторону, уходя с пути водяных драконов, позволяя Дань Хэну избавиться от любых сомнений и колебаний, не сдерживаться - сейчас, когда они сражаются не между собой, а против общего врага, юноша, опасаясь испортить этот и без того слишком хрупкий, мимолётный, ненадёжный, как истончившийся лёд по весне, миг союза и согласия, мог ограничивать собственную силу, чтобы мечник не угодил под свирепый натиск водяной стихии вместе с чудовищем. Кроме того, Безымянный благороден и честен, и, если сейчас Охотник не поднимает на него оружие и не выказывает намерения убить, Дань Хэн ответит ему тем же, и он не станет вредить тому, кто не имеет дурных намерений. В периоды озлобленности, одержимости, обострения припадка Мары Блэйд не был в состоянии остановить себя, он превращался в марионетку во власти собственного изменённого состояния, и  тогда смерть становилась лучшим способом его остановить, когда в распоряжении нет более мягких вариантов, вроде шёпота духа Кафки. Но сейчас это ни к чему. Молодой видьядхара не станет ему вредить, и, если сочтёт, будто Блэйд слишком близко к этой твари, не ударит, или ударит не во всю мощь, а здесь, между тем, она требовалась вся без остатка.
- Ты всё ещё неплох, - проносясь мимо тёмным гибельным вихрем, как это происходило между ними уже много раз, после чего на теле Дань Хэна расцветали алыми бутонами диковинных цветов кровавые раны, но на сей раз нацеленный вовсе не на него, с тихим одобрением говорит Блэйд.
А в следующее мгновение... может почудиться, что на останках неведомого существа распускается гигантский бутон ликориса, состоящий из багровых ветряных лезвий, пропитанных Марой, могуществом Изобилия, сутью той новой природы, что разъела бренное естество некогда вполне обыкновенного ремесленника. Расцветает он, подобный разрезу, из которого сочится какое-то совершенно иное измерение. Туда не стоит соваться людям, не нужно даже пытаться заглядывать никому, кто дорожит своим рассудком. Подсознание ли это Блэйда, изувеченное и исковерканное болезнью, наполненное той силой, которую он всегда так яростно отвергал, или же и правда лазейка в домен, не имеющий ничего общего с лицевой стороной Вселенной - то, что могут постичь лишь гениальные провидцы, самые дерзкие из учёных или фанатичные последователи божеств? Не имеет значения.
Важно лишь то, что после этого то ли взрыва, то ли выверта реальности не остаётся ничего.
- Всё кончено, Иньюэ.
Ступни Блэйда мягко, почти неслышно опускаются на землю прямо под левитирующим Дань Хэном. Откуда он возник - разглядеть невозможно, за такой скоростью не может уследить даже зрение видьядхара. Но, прокрутив меч перед собой снова, Охотник заставляет его исчезнуть. Он поднимает голову, глядя на Пожирателя Луны, и даже едва заметно улыбается. Это победа, их победа, и он как будто прикасается к чему-то, спрятанному и похороненному очень глубоко у него в груди. Насытившийся зверь больше не рычит, и отчего-то Блэйда отпускает постоянное, как некий звуковой фон или лёгкая форма неизлечимой мигрени, напряжение - не суметь себя обуздать, навредить, когда у него нет такого намерения и желания. Он бы это никак не объяснил, сам не понимая, почему так уверен, но ему наконец удаётся расслабиться. Ощущается во всей фигуре, в ясности взгляда, в ауре спокойствия и флегматичности. Блэйд уравновешен, собран, знает, кто он и где он, Мара, пусть и натянула поводья, всё же с узды сорваться не смогла.
Он может находиться рядом даже с Дань Хэном - и да, он прекрасно помнит, как его на самом деле зовут, только вслух не произносит никогда, ведь, если скажет, то тем самым подтвердит, что Дань Фэн мёртв, ушёл навсегда, безвозвратно, - и не слышать в голове беснующихся голосов, требующих крови этого грешника. Ни навязанного, ни собственного стремления уничтожить его душу и отправить в небытие, чтобы никто не смог вернуть его никаким ритуалом, и даже воды великого океана драконорождённых не спасут то немногое, что останется, не даруют ему исцеляющее перерождение.
- Когда выберемся отсюда... как ты смотришь на то, чтобы пообедать вдвоём?
Непонятно, шутит он или говорит всерьёз, но то, что Блэйд в эту минуту меньше похож как на сумасшедшего сталкера-маньяка, так и на безразличного ко всему самоубийцу - это сразу можно заметить. Он почти нормальный, настоящий. Не просто существующий вынужденно, просто потому что от своей оболочки столько веков никакими стараниями не вышло избавиться, а живой. Непосредственный, способный к нормальному диалогу. Не возвышенной беседе и не проклятиям - просто разговору двух знакомых. Почти повседневному, как будто это у них не в первый раз и не в последний, эка важность.