Конечно же, Дилюк понимал, в насколько неприглядном свете предстал перед Кейей в ту ночь, и его не удивляло, что брат так думает. Но всё-таки ненависть - не обида и не злость, не разочарование, не отчаяние. Для неё недостаточно пожелать навредить человеку, ведь, остыв, Дилюк горько раскаивался в своей реакции. Ну, накричал бы, избил бы даже, пусть бы по всему дому летали несчастные предметы и разбивались оконные стёкла, что угодно, но это... это было за гранью его собственной черты приемлемого. Даже разбив друг другу носы и вывихнув челюсти, да что уж там - руки-ноги переломав, люди могут, как поправятся после потасовки, снова вместе выпивать, уже веселясь над тем, что ещё недавно служило причиной ссоры. Но, если бы не крио Глаз Бога, Кейи бы не стало, и просить прощения Дилюку пришлось бы около его могилы, аккурат рядом с Крепусом, навещал бы их обоих. И, как он ничего не мог сделать тогда, чтобы хоть как-то помочь отцу, решившему пожертвовать собой - чувствовал такое же бессилие, когда Кэйя сбежал после их ссоры.
Ему не помогло наказание себя использованием Глаза Порчи, как будто этим он мог тогда искупить вину перед отцом, беспомощность и слабость, и понимание, что после применения этой проклятой силы отец не сможет жить дальше, и всё, что остаётся - избавить любимого человека от агонии. Он хотел испытать то же самое, пройти через такую же пытку. Был уверен, что рано или поздно осквернённая вещица добьёт его. Как будто такое вообще работает... Дилюк мог хоть отправить себя в могилу вслед за Крепусом, это бы ничего не изменило. не искупило бы его грехи, не помогло бы ему не бояться - не кого-нибудь, а именно самого же себя, своих недостатков и той тьмы, что, как оказалось, пропитала его куда глубже, чем он полагал. И как же тошно далось Дилюку осознание, что, в отличие от Крепуса, Глаз Порчи не убьёт его, даже не заставит сойти с ума - о, нет, такого лёгкого избавления никто ему не даст.
Ему не помогла борьба с Фатуи, которых не становилось меньше от того, что он разрушал их укрепления и избавлялся от подчинённых. Предвестники по-прежнему оставались на своих местах, а, даже доберись он до кого-то из них - кажется, не так уж и сильно в их рядах дорожили людьми. Незаменимых, как говорится, нет, пусть и не всегда подыскать кого-то можно быстро и легко, но рано или поздно всё равно получится. И, кроме того, в конце концов Дилюк осознал, что все эти «кары небесные», пусть и стократно заслуженные хитрыми и изворотливыми мерзавцами, прячущими нож в рукаве, даже когда протягивают ладонь для рукопожатия, не приносят ни удовлетворения, ни душевного покоя. Он не жалел о том, что взялся за это, но личная война не утоляла его печали, разве что отвлекала, и то лишь ненадолго.
Не помогло и рождение легенды о Полуночном герое - потому что можно обмануть десятки обывателей, но не самого себя. Никакой он не герой, просто человек, отчаянно пытающийся стать хоть немного лучше, но вместо этого лишь глубже тонущий в одиночестве. Да, вокруг него всегда кто-то есть, и даже в изобилии, но все эти жизнерадостные и дружелюбные обыватели, готовые ему улыбаться и беспечно приветствовать, едва завидев, не исцеляли пустоту в душе. Огромную зияющую дыру. Хотя создать легенду, полагаться на которую люди захотели чуть ли не больше, чем на Ордо Фавониус, было отчасти приятно, как наказание Ордо Фавониус за лживость и двуличие, за то, что лишили отца заслуженной славы, но слишком уж мелочно для мести.
- Не делаю, - коротко отвечает Дилюк на слова Кейи, теперь стоя к нему почти вплотную и глядя прямо в лицо. - Сказал же. Я не смог. Только не тебя. Ненавижу я... по-настоящему ненавижу... только себя.
Он наблюдал за ним со стороны. Никогда не выпускал из поля зрения. Если бы тайна Кейи раскрылась - готовился защитить его. Иногда втайне надеялся на это, представляя себе, что так сделал бы шаг к их примирению, не наступая на горло собственной гордости, первым заговаривая об извинениях за ту ночь. Дилюку претило это - как бы он ни осуждал своё же поведение, он отказывался идти на сближение, потому что хотел сперва увидеть, что Кейе тоже плохо, что брат сожалеет не меньше него, а не... капитана кавалерии, вечно улыбающегося, словно бы ничего и не произошло, и он попросту выкинул Дилюка из своей жизни, маяча перед глазами и навязываясь то ли по одной лишь привычке, то ли действуя на нервы специально, чтобы окончательно добить человека, которому уже вывернул наизнанку всю душу.
Да, Дилюк осознавал, что, если Мондштадт узнает об истинной личности Кейи - случится катастрофа, и не мог желать этого по-настоящему, поэтому такое развитие событий представлял лишь украдкой, стыдясь столь неуместных фантазий.
- Если бы ты выбрал другое время или хотя бы как-то иначе об этом рассказал... я бы не поступил с тобой так. Но сразу после смерти отца... ты показал мне, что мой мир окончательно разрушился, и в нём больше нет ничего надёжного. И всё-таки... не только ты, но и я избегал этого разговора. Мне было проще внушать себе, что мы теперь чужие.
Выражение его лица оставалось спокойным, но по мелочам вроде того, как он шевельнулся, будто собирался сделать шаг назад или в сторону от Кейи, или по тому, как едва заметно начала приподниматься рука, становилось ясно: хозяин винокурни колеблется между тем, чтобы увеличить дистанцию между ними, да так, будто бы от этого зависела его, Дилюка, безопасность, или наконец-то забыть обо всём и просто обнять Кейю, как в прежние времена.
- И вместе с тем я прекрасно знал, что не поверю в это. Ты причинял мне боль каждый день, когда беспечно веселился, выпивал и болтал с горожанами вместо того, чтобы просто подойти ко мне и сказать «извини». Ты правда до такой степени меня боялся? - Дилюк изогнул бровь в выражении открытого скепсиса.
В точности как если бы речь шла о какой-то несусветной глупости и ерунде. Хотя в действительности он так к чувствам брата вовсе не относился. Ему ведь ясно как божий день, что, когда человек уже пытался тебя убить, причём пытался по-настоящему, и не преуспел вовсе не потому что старался плохо - ты подумаешь сто раз, прежде чем подойти к нему слишком близко и оказаться в уязвимом положении.