один

Угли в медной жаровне тлели, время от времени сыпля искрами. Искры эти жалили связку веточек и трав. И те, как-то даже жалобно потрескивая, пускали ароматные слёзы. Слёзы эти собирались в тонкие дымные струйки и устремлялись вверх, покачивались в унисон волнам, сплетались в паутинную завесу под деревянным потолком каюты.

О, что это была за удивительная обитель.

Взгляд посетителя в первую очередь приковывал большой круглый стол, на котором подобно причудливой скатерти раскинулись подробные морские карты ближайших акваторий. Левее, у стены, теснились разномастные полки и стеллажи, заполненные все теми же морскими картами, атласами, копиями дневников странников, всевозможными навигационными инструментами. Их металлические бока слабо поблёскивали, отражая свет пары десятков свечей. И что тут удивительного, справедливо спросит тот посетитель, для морского судна, готового вот-вот отдать швартовы и отправиться в опасное – возможно, в один конец – путешествие.
И будет, в целом, прав. Ведь удивительное открывается лишь тем, кто получил в дар от хозяина этой каюты особый нефритовый кулон. Согретый в теплой ладони, он резонирует с защитным контуром каюты, проясняя взор. Опускает пелену, приоткрывая второе дно. И обычная на вид морская карта на столе расцветает сетью цветных линий и знаков, чей смысл ведом только тому, чья рука их начертала. А часть стеллажей же наполняется диковинным содержимым из минералов, пучков сухих трав, склянок и колб, алхимического оборудования, артефактов и свитков, древних даже на вид.

Илин, а хозяином этой обители был именно он, на этот массив потратил добрых полтора месяца, много сил, кучу редких материалов и… прорву денег. Несущественная деталь, не из собственного кармана ведь.
Но результат того стоил. Его наставник по защитным массивам без сомнений смахнул бы скупую слезу с полуслепых глаз. Ведь ученик, проживший в скитаниях за пределами Ордена почти десять лет фактически воссоздал структуру хранилища Святынь. Не такую мощную, не такую совершенную, но, самое главное – работающую, призванную оберегать секреты, скрытые в стенах этой каюты. 

И всё же в двух этих версиях каюты был общий элемент. Дальнюю её часть отгораживал плотный – в несколько слоёв – занавес из парусины. Серо-бежевое полотно было густо расписано диковинными пейзажами и существами. Из-за игры света и тени они казались почти живыми, готовыми прорвать клетку волокон, обрести жизнь и устремиться прочь из этой каюты, из этого корабля к линии, где сходятся небо и земля, сон и явь.
По вечернему времени занавес был приоткрыт, являя скрытое. Низкий столик, одну сторону которого занимала та самая жаровня, а вторую – аккуратная стопка исследовательских записей да письменные принадлежности, соседствовал со скромных размеров спальным местом да несколькими ящиками с необходимыми в путешествии мелочами. В быту Илин был неприхотлив, даже аскетичен. И в долгих странствиях обрел привычку обходиться малым. Не отказывал себе в комфорте, если выпадала такая возможность. Но не цеплялся за эти блага, мог довольствоваться, что называется, звездным небом вместо расписного потолка да ночлегом на голой земле вместо мягкой перины.
Настоящей же ценностью и сокровищем для молодого человека были музыкальные инструменты. Илин владел тонким слухом и чувством ритма, поэтому с самых юных лет следовал пути музыкального совершенствования. В его владении было несколько бамбуковых флейт, украшенных кисточками из разноцветных шелковых нитей. Они был аккуратно расставлены на специальных подставках. В углу ютилась купленная уже в Ригаре лютня, чье пение напоминало пипу, инструмент родных краёв Илина, под чьи мелодии он вырос. Истинно главное и центрально место его коллекции, однако, занимал гуцинь. Диковинный инструмент, каждый элемент которого несет сакрально-символическое значение. Древние считали его отражением всего сущего между небом и землей, связующим звеном между прошлым, настоящим и будущим. Этот инструмент был для Илина не только самым важным артефактом, он был для Илина душой и сердцем. С ним за спиной молодой человек исходил сотни дорог. И скорее бы лишился рук и ног, самой жизни, нежели расстался с гуцинем, той самой крепкой путеводной нитью, которая когда-нибудь вернёт невольного странника домой.

Пред гуцинем сейчас Илин и сидел. Закрыв глаза, едва дыша, настраиваясь на ежевечерний ритуал, любовно поглаживал струны. Они откликались легкой, но пока беззвучной вибрацией, наполняя сердце особым трепетом, погружая молодого человека в медитативное состояние. Илин улыбнулся, тихо выдохнул, встряхнул ладонями. Коснулся пальцами струн, запуская в пространство звуковые волны.
И мелодия то была непростая. Уху обычного человека она едва ли слышна. Впрочем, сейчас играл Илин не для того, чтобы успокоить или взбудоражить чьи-то души. Эта мелодия была особым методом Илина чувствовать окружающий мир и людей, внимать знакам мироздания, подсказывающим, какой путь правильный. Звуковые волны, сталкиваясь с живы и неживым, возвращались в сознание молодого человека образами, звуками и ощущениями. Он чувствовал каждого человека на борту. Кто-то отзывался ярче, кто-то более тускло. Кто-то же представлял собой безмолвное невнятное пятно. Так случалось, когда человек был без сознания. Или мёртв. Или старался что-то скрыть. И нынешним вечером, кажется, на борту одним таким пятном стало больше. Впрочем, Илина сейчас это мало волновало. Этот корабль – что проходной двор. Каких только персонажей тут не обреталось.
А мелодия тем временем летела всё дальше. Расходилась волнами, покидая пределы корабля, мешалась с ветром и летела дальше в гавань, в город, который полнился сегодня странными настроениями. Илин игнорировал их, стараясь не отвлекаться и не распылять сознание. Мелодия касалась живых существ, заставляя особо чувствительные души замирать на мгновение. И летела дальше. Она искала. Илин искал.
Пока в одном переулке не наткнулся на знакомую какофонию разномастных звуков. В этом хаосе сложно было выделить «главную скрипку». В начале знакомства Илин пытался любопытства ради, чтобы понять, прочувствовать. Но скоро бросил эту бесплодную затею. Эта какофония вызывала у молодого человека мигрень. Сейчас, впрочем, она звучала не в пример гармоничнее, чем несколько дней назад, и двигалась в сторону гавани. Илин прислушался к своему внутреннему компасу и не без удовольствия отметил, что его маленькая хитрость удалась.
Несколько месяцев назад, почувствовав неблагоприятные движения в чужой душе, Илин дал капитану расплывчатый совет. Молодой человек не был провидцем, будущее было для него тайной, как и для большинства людей. Но острая интуиция и внутренний компас помогали видеть больше, чувствовать благоприятным или нет, будет исход того или иного выбора, удачей он обернется или провалом. Ну а дальше дело техники. Плести словесное кружево, говорить загадками, позволяя собеседнику домыслить то, что он сам хочет, чего сам жаждет… В этом Илин был не менее талантлив, чем в музыке и в том искусстве, что в Ригаре звали магией.

два

– Извините, но я все же хочу еще раз… – начала, было, Наоми в который раз за час пути привставая со своего кресла.
– Сядьте, мисс.
Голос сопровождающего в серой униформе звучал спокойно и безэмоционально. Это был мужчина средних лет с блеклым лицом, но с холодным выразительным взглядом.
«И заткнитесь, наконец,» – весьма доходчиво считывалось в этом взгляде продолжение фразы, которое не произнес его рот.
Наоми вздрогнула от почти физически ощутимых волн угрозы, исходившей от сопровождающего. Вся словно бы сжалась и тяжело опустилась на свое место. Взгляд её карих глаз невольно скользнул по дородной фигуре соседа. Тот сидел, опустив голову к сцепленным рукам. Перебирал пальцами деревянные четки, а его губы быстро двигались в беззвучной молитве.
«Может, тоже помолиться?» – подумала ненароком Наоми.
Но в бога она перестала после первого десятка детских смертей, время которых приходилась объявлять на сменах в отделении неотложной медицины окружной больницы. Поэтому лишь вздохнула и отвернулась к окну автобуса, увозившего её в неизвестном направлении к неизвестному пункту назначения.
Небо за мутным стеклом было затянуто тучами, а сквозь редкие просветы пробивались красновато-ржавые отсветы сгущающихся сумерек. Наоми немигающим взором смотрела на этот трагичный пейзаж. В голове её роились сотни мыслей, складываясь в воспоминания о событиях далеких и недавних дней. Наоми перебирала их, как тот её сосед четки, анализируя и пытаясь понять, что и когда пошло не так.

Тогда ли, когда Наоми после тяжелой смены и борьбы за жизнь жертв столкновения школьного автобуса и уснувшего за рулем водителем грузовика поддалась на уговоры коллег и отправилась с ними в бар пропустить по стаканчику и расслабиться?
Тогда ли, когда в этом баре познакомилась с Кевином, сладкоречивым мужчиной привлекательной наружности и оставила ему номер своего телефона?
Тогда ли, когда согласилась с ним встречаться, а через пару месяцев бурных отношений согласилась съехаться?
Тогда ли, когда заметила в нем нездоровую тягу к азарту, играм и сомнительным авантюрам, но закрыла на это глаза в первый раз?
Тогда ли, когда снова и снова закрывала глаза на это его опасное увлечение, в котором Кевин терял себя, становясь жестоким незнакомцем, когда требовал денег для закрытия долгов после проигрышей и новые игры?
Тогда ли, когда она собиралась с ним расстаться, а он ударил и силой заставил подписать документы на займ у микрофинансовой компании под залог её квартиры?
Тогда ли, когда через пару дней он исчез без следа, забрав все ценное из уже заложенной квартиры, оставив ей на память лишь долги на пятизначную сумму? Долги, выплатить в срок которые даже при её весьма достойном заработке было нереально.   
Тогда ли, когда отправила свое резюме настойчивым рекрутерам международной фармацевтической компании, посулившей баснословный приветственный бонус, который позволил бы выплатить внушительную часть долга?
Тогда ли, когда придя на первое собеседование, в стоявшей неподалеку группе потенциальных коллег заметила знакомый профиль? Профиль человека, карьеру которого разрушила пару лет назад, сдав его за воровство обезболивающих, предназначавшихся пациентам. Чувствовала же каким-то иррациональным чутьем его хищный взгляд в спину, но проигнорировала.
Тогда ли, когда села в этот треклятый автобус, не удосужившись уточнить, действительно ли он отправляется в место для финального собеседования на должность медицинского сотрудника?

Глухо грянул вдалеке гром, вырывая Наоми из паутины воспоминаний. Потемневшее небо расчертила молния. И крупные капли забарабанили по стеклу, оставляя на нем длинные влажные росчерки. Наоми скосила взгляд на соседа. Тот уже не молился, откинулся на спинку кресла и, кажется, крепко спал. Чуть повернувшись, стараясь не потревожить мужчину, она осторожно осмотрелась. Всего пятнадцать человек. Кроме неё – еще три женщины. И четверо сопровождающих, молчаливых, собранных, не разменивающихся на лишние движения.
«Может, я по ошибке попала в автобус для новых сотрудников рабочих специальностей? – предположила Наоми мысленно. – И на месте получится объясниться и разобраться с этим недоразумением? Любой разумный наниматель справедливо рассудит, что мои медицинские навыки принесут больше профита, чем мой труд в качестве уборщицы.»
«А может это автобус смерти? И нас везут в секретную больницу, чтобы разрезать на органы и ткани и продать на черном рынке? – пришла следующая гипотеза из богатого опыта просмотра криминальных шоу. – Можно попробовать договориться и выкупить свою жизнь за опыт и навыки. Ну а если нет… То и с долгами по займам расплачиваться не придется. Близких, да и далеких родственников у меня не осталось, так что повесить долги будет не на кого. А донорство… это даже благородно.»
Наоми вздохнула, упиваясь въевшимися в привычку самоиронией и сарказмом, чтобы заглушить страх неизвестности. Женщина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, решив, что нужно попытаться уснуть. Что бы её ни ждало в пункте назначения, силы так или иначе понадобятся.