Жёсткая ость ощетинилась на холке. Дыхание затяжелело, превращаясь в загнанное фырканье, которое теперь ничем нельзя было заглушить. Широкая лапа с когтями-серпами жмётся к пасти в человеческой попытке заткнуться хоть так, но ничего не выходит, — горячее дыхание выходит из длинной пасти сквозь брыли по бокам со смехотворным пукающим звуком. Медведица рухнула на мягкий пушистый зад, задев стул и опрокинув его на пол, и, вздрогнув, постаралась больше не шевелиться. Случилось то, чего она так боялась, и шумно циркулирующая кровь по венам, бурлящая от силы могучего сердца, не давала ей снова стать той, кем быть попросту привычнее.
Кэт всё же совсем нечасто обращалась медведем. Свою животную сущность она опасалась, уживаясь с ней как с соседом-алкоголиком, который в подпитии буйным не был, но ввиду изменённого состояния оказывался способен на разного рода сюрпризы. Гризли по сравнению со своими бурыми собратьями были больше вынуждены передвигаться, чаще охотиться, отчаяннее оберегать свою территорию. Совокупность этих факторов повлияла на этот вид, сделав энергичнее и агрессивнее, — сравниться с ними могли только белые медведи, вероятность встреча с которыми в дикой природе у гризли крайне мала. К сожалению, Кэт это всё знала не только потому, что в детстве мама ей подарила энциклопедию о животных, урванную с гаражной распродажи почти задарма, — её собственное нутро делалось тем яростнее, чем старше девушка становилась. То, что прежде поддавалось усилиям воли и разума, со временем стало выходить из-под контроля, и Кэт ничего не могла поделать с тем, что после своего очередного четвероногого рандеву она неизменно обнаруживала себя в крови и остатках внутренностей лося в непосредственной близости от обезглавленной туши оного. И самое отвратительное было то, что Кэт всё помнила, но ничего не могла с собой поделать, стоило ей войти в охотничий раж.
И на что она могла бы быть способна, встреться ей вот такой человек?
Она замычала, мотая косматой головой и обхватывая себя за покатые крепкие плечи. Страх обогнал злость, вызванную сущей мелочью, — просто незначительная пробоина в гнилой обшивке грузового когга, запустившая в трюм всю ярость бесновавшегося снаружи моря. За то, что курьер всё растреплет своим коллегам по возвращении на грузовую станцию, Кэт не переживала — почти наверняка он примет озверевшую девку за сумасшедшую квадробершу и впредь просто наотрез откажется иметь дела с этим адресом, — но рокот внутреннего голоса, истосковавшегося по воле, безжалостного, уставшего томиться в клетке, приводил Кэт в ужас. Что же она хотела сделать с этим бедолагой? Что почти сделала?..
Удивительно, в какое причудливое месиво сливался стыд со страхом. От них не спасала броня толстой шерсти и шкуры с такой мощной жировой прослойкой, что не процарапать даже амурским тиграм. Огромная глыба хищного тела тряслась, как осиновый лист, и ей совершенно не приходило в голову то, что сейчас с минуты на минуту возвратится Даниэль, ведь вряд ли выбор печенья к чаю займёт у неё целый час.
От голоса начальницы она вздрогнула, хлюпнув огромным чёрным носом, и притихла. Хотела было для незаметности вжаться всем своим телом в пол по инстинктивному наитию, но это было бы невозможно осуществить без причинения ущерба комнате и стенам, как если бы она сдвинула столбец в таблице документа Word на миллиметр. Поэтому она просто замерла, как маленькая девочка, спрятавшаяся за шторой, не достающей до самого пола.
А впрочем, на что она надеялась? Идти в этом маленьком магазинчике было некуда, кроме как в подсобное помещение, и разумеется, Даниэль отправилась на поиски туда, произнося имя своей помощницы. Шелест продуктового крафта, плывущие мягкие шаги, настороженное дыхание, — и вот, начальница оказалась в комнате, а жёсткий торец шкафной двери забуксовал об медвежью задницу.
— Кэт! — требовательно раздалось под ухом, и этот тон очень напомнил ей мамин голос, каким он теперь больше почти никогда не бывал. Это голос взрослого человека, несущего ответственность за своего ребёнка, знающего, что на улице холодно и поэтому нужно надеть шапку и дополнительную пару вязаных носков. В ответ на слова Дани и оросившую морду морось из опрыскивателя Кэт лишь громко замычала и заёрзала, едва способная протиснуться глубже в комнату, ничего при этом не переломав. Она сидела спиной к ней, накрыв глаза лопатообразными лапами и прижав круглые мягкие уши к голове. Удивление по поводу того, что Даниэль не чертыхнулась прочь, отправляясь в соседний магазин, чтобы оттуда вызвать службу по отлову диких животных, занимает в голове Кэт наименьшее место. В целом ей хотелось просто сжаться до размера молекулы и исчезнуть, чтобы не объясняться перед Даниэль, чтобы не рассказывать, как она это всё допустила, чтобы не подводить к тому, что дома у Кэт остался вместо любимой матери лишь маленький ребёнок в теле взрослой женщины, не способной теперь толком даже завязать себе шнурки на кроссовках.
Она не заметила, как шуршание за спиной переместилось ей под нос, и вдохнула мягкий травянистый аромат прежде, чем что-то смогла сообразить. Доля мгновения отделяла её от того, чтобы гомон мыслей и чувств в голове затих, останавливаясь, как лопасти выдернутого из розетки вентилятора. В ушах больше не шумело навязчивое самогнобление, клюющее ей мозг, а сердце замедлилось, как делало это всегда после интенсивного бега. Кости с болезненным, но привычным нытьём начали возвращаться в прежний вид, шерсть исчезла, за исключением всклокоченной медной шевелюры на голове, и Кэт понадобилось ещё пара секунд, чтобы ощутить себя и свои исконные заводские габариты в пространстве. В горле встал ком, глаза слезились, но Кэт всё же потянулась за предложенными ей вещами, рефлекторно зачем-то прикрыв грудь.
— Спасибо… П… Прости, Даниэль… — наконец скрипнули голосовые связки и Кэт сначала не узнала свой голос.
— Я не хотела… Он пришёл… Говна кусок! Курьер этот, без накладной… — нижняя губа сама собой задрожала, нос потёк и Кэт поднялась на ноги, сквозь слёзную пелену пытаясь найти и надеть предложенные ей джинсы, — пуговица на талии сошлась, но штанины игриво открывали щиколотки.
— И опоздала я… Опоздала в первый раз… — она всхлипнула, изо всех сил стараясь сдержать поток слёз, натягивая с детской неуклюжестью футболку и не с первого раза попадая руками с рукава. Она пыталась объясниться, но звучала ужасно жалко и неубедительно, ничуть не лучше, чем её мать, опрокинувшая на себя минувшим утром кружку с горячим кофе.
— Всё так в кучу… Я не хотела… Такой чудесный был день… Ну почему она всё испортила?! — и тут плотину её самоконтроля, наконец, прорвало, а рыдания полились из её рта, который Кэт безуспешно зажимала ладонью, пока слёзы крупными градинами катились по раскрасневшемуся лицу. Она, задыхаясь и икая, прислонилась спиной к двери шкафа, до которого минуту назад пыталась добраться Даниэль, не в состоянии даже подумать о том, что начальница оттуда достала и почему с таким насмешливым спокойствием восприняла наличие рыжего медведя гризли в своём магазине.
— Я так устала… — отняв ладонь ото рта, проронила она, с совершенно потерянным видом запустив пальцы в волосы и натянув до побеления скальпа. Привычная стойкость и неуёмный оптимизм сдуло восточным ветром и теперь Кэт осталась один на один со своим позором и осознанием, что она не по своей даже вине была по уши в дерьме и теперь понятия не имела, как из этой трясины выкарабкиваться.