В кузнице жарко, Инсин снова разогнал температуру до почти невыносимой. Всё шумит, стучит и гремит, всё находится в непрерывном движении - с непривычки у любого посетителя от такого глаза разбегутся. Для того, кто не бывает здесь часто, разнообразие запахов, звуков и вспышек пламени, наверно, сливается в одну сплошную какофонию, но Инсин с детства обожал этот организованный хаос. Множество механизмов работают одновременно, а он руководит всей этой сложной цепочкой. Сегодня у него много работы - вчера он принял важный заказ и со свойственной ему горделивой уверенностью заявил, что ему хватит суток на выполнение. Инсин похож на дирижёра огромного и сложного ансамбля, когда нельзя нарушить ни единой ноты и не получится начать сначала в случае провала. Весь его талант, вся его душа сейчас сияет здесь, он будто окрылён, способен на всё, счастье делает его ещё воодушевлённее, чем обычно. Труд спорится, всё получается, словно сами небеса благословили его, их с Дань Фэном будущее, этот союз.
- Ещё минуту, нельзя прерывать процесс, пожалуйста, – он кивает, улыбается, показывая, что сейчас подойдёт.
Холодное купание остужает жар полуобнажённого тела, он встряхивает головой - длинные волосы разбрызгивают воду повсюду. Инсин не тратит время на причёску, лишь кое-как подбирает в длинный хвост и выходит к ожидающему дракону. Верхнюю одежду он тоже не считает нужным накинуть, поэтому Дань Фэну сейчас всё видно очень хорошо. Да, что греха таить, он любил хвастаться перед возлюбленным своим телом. Любил, когда тот смотрел на него с восхищением и желанием. Любил прихорашиваться, дразнящими намёками напрашиваясь на комплименты. В некотором смысле Инсин дал бы фору многим модницам Лофу.
- Что случилось, Дань Фэн, любовь моя? - видя тревогу Пожирателя Луны, Инсин ласково привлекает его к себе, заключая в объятия, ловя губы в поцелуй. - На тебе лица нет. Мудрейшие опять наговорили тебе проклятий из-за того, что ты связался с человеком? Этим старым ящерицам просто завидно, – он говорит, не скрывая пренебрежительного отношения к ним.
Дракон очень хорошо знал своего человека, и знал, что для него не существует никаких ограничений и препятствий. Даже если бы абсолютно все в целом Альянсе были против их союза, Инсин не отступился бы, даже на минуту бы не задумался это сделать. Ещё чего, живёшь только один раз, и это значит, что нужно наслаждаться каждой возможностью. Пусть у них не будет много времени, ведь он простой смертный - они насладятся каждым днём сполна, не упустив ни единого шанса для радости.

Она идёт к нему, действительно идёт к нему, сейчас окажется совсем рядом, и все возможные заготовленные фразы моментально теряются, рассыпаются, как бумажки с отчётами из рук неопытного оратора на трибуне, пытающегося сделать доклад, но путающегося в собственных записях и теряющего их, пока пытается среди вороха страничек отыскать нужную - и почему их последовательность вообще так перепуталась, он ведь так скрупулёзно раскладывал их перед тем, как выйти к публике. Инсин не ожидал этого - так скоро, так близко, да ещё и от взгляда жутью продирает до костей так, будто с них всё мясо сняли наживую, тёплую трепещущую плоть наизнанку вывернули, да так и оставили. Нет, Инсин не считал себя знатоком человеческих эмоций, а иные его и вовсе называли абсолютно лишённым тактичности высокомерным грубияном - «да, ты искренне считаешь, что просто говоришь окружающим правду в лицо, но проблема в том, что именно и как ты говоришь», - но здесь не требовалось большого ума, чтобы заметить её состояние.
Его клинок... его клинок... сломался? Это вызвало такую оторопь, а затем и яркую краску досады уязвлённого самолюбия на шеках Инсина, что даже недавний страх моментально стёрся едва ли не подчистую. Хотя это самолюбие лишь отчасти связано с гордостью - ещё это цельный колоссальный вес требований, взваленных им же самим на собственные плечи. Такое немыслимо. Недопустимо. Хотя не все его изделия в равной степени обладали полноценной душой, неся частичку мастера, его отпечаток, обычно существующий столько же, сколько вышедший из его рук предмет, а иногда чудом сохраняющийся даже в искорёженной до неузнаваемости, утратившей целостность и прежнее назначение форме - Инсин вкладывался в каждое. Он постоянно стремился превзойти самого себя, находя тысячу недостатков во всём, что завершал, каким бы великолепным оно ни казалось в глазах других, оттого достижение, которое он с упоением праздновал вчера, сегодня воспринимал как ступеньку позади на бесконечной лестнице ввысь. Но искра - ею он наделял абсолютно всё, даже самый, казалось бы, простой кусок металла из массовых заказов. Инсин видел форму в лишённом конкретного облика сырье, чувствовал характер будущего предмета, стоило лишь прикоснуться. И приводил инертный материал к тому виду, в котором тот предстал перед его внутренним взглядом.
Сталь, железо или медь, гранит или дерево, даже то, что другие готовы назвать мусором и с пренебрежением выбросить - всё оживёт в его руках, ему кажется, будто на кончиках пальцев пляшут, поднимаясь из сердца, горячие сполохи любви, нетерпения, вдохновения, радости воплощения в мир чего-то нового. Для него процесс ощущается так, будто он высвобождает их истинную природу.
Поэтому звук, с которым лезвие разлетается на кусочки, кажется ему почти что настоящим, живым, пульсирующим до обидного короткой и безуспешной попыткой выдержать страшный напор гениальной мечницы, бьющим по чутью, куда более тонкому, чем слух, криком. Прощальным. Это, наверно, можно сравнить с клёкотом птицы, улетающей навсегда в дальние края - вызывает такую же глухую тоску и странную иллюзию потери, сквозной прорехи не в манекене, а в собственной груди Инсина. Он утратил пусть и крохотную, но вполне реальную частичку себя, подаренную клинку для того, чтобы служить другим.
Каждому из своих творений Инсин желал полноценной судьбы. Состояться в руках у тех, с кем случится сродство душ, спасти чью-то жизнь, сокрушить как можно больше мерзостей... прежде чем он увидит этот клинок на кладбище мечей. Это символично - они умирают вместе с владельцами. И уже теперь, запоминая каждого из них, осознавая, что по сути помогает им всем пойти прямиком навстречу смерти, в её ожидающие рано или поздно всех и каждого объятия, Инсин боится одного - что однажды их станет слишком много, и он начнёт забывать. А ведь эти имена, эти лица, навеки запечатлённые в его памяти, начиная от смерти родителей в той резне, когда он ещё физически не мог сделать ничего, чтобы уберечь их и предотвратить трагедию, и до Облачного Рыцаря, вчера заходившего в мастерскую, а сегодня, как сообщили, доблестно отдавшего жизнь на поле битвы... эти имена - причина, по которой Инсин трудится именно так. Почти надрывая себя, лишая отдыха, с усердием почти чрезмерно торопливым, как будто его собственный срок закончится уже вот-вот, и он не хочет напоследок насладиться теми немногочисленными днями, что ему ещё остались, а неистово пытается как можно больше успеть.
Он понимает, что не увидит конца войны. Не увидит, исполнились ли его чаяния, смог ли Альянс уложить Изобилие в могилу. Он ведь остался на Чжумине, хотя варианты имелись и другие, ведь ещё тогда, и даже почти сразу же, нашлись те, кто подобрал бы одинокого сиротку. Остался, потому что верил - Сяньчжоу сокрушит тех, кто растерзал на кровавые ошмётки весь его мир, всё, что Инсин знал, чем дорожил. От слепой чёрной ненависти и жажды мести он не видел солнца. Ему не требовалась чужая сердобольная жалость, дайте лишь шанс поквитаться, и он положит всё на алтарь этого противостояния. Инсин с самого начала не был настолько наивным ребёнком, чтобы думать, мол, долгоживущие вот именно при нём, у него на глазах, одержат окончательную победу над источником ядовитой чумы, из которой черпали благословение и борисинцы, и многие иные чудовища. Но всё же тешит себя надеждой приложить к этому руку, продолжать участвовать в истреблении всей этой мерзости даже после смерти. Мастер существует в том, что оставил после себя - существует, пока в его наследии нуждаются.
- Не стоит извинений, мастер Цзинлю. Даже лучше, что клинок сломался именно сейчас, чем подвёл кого-то в сражении, - он беспощаден к этому маленькому инциденту, считая пусть и не столь значительным, но ощутимым личным провалом. Меч не выдержал первого же использования, а, значит, недостоин того, чтобы о нём говорить.
Инсину удаётся взять тон нейтральный, даже небрежный, и при этом не притворяться. Уверенная поза, голубые глаза смотрят спокойно и прямо - не отводить от её, не отводить, даже если ему всё ещё кажется, что за любое неправильное слово или даже движение она разделается на месте уже не с манекеном, а с ним самим, и ей для этого даже не потребуется никакой клинок. Её тело - несмотря на относительно невысокий рост, гибкое, подтянутое, тренированное. Тело настоящего бойца, опытного, привычного к любым ситуациям. Она бы не заслужила свой титул, если бы её было достаточно просто обезоружить для победы. Для Инсина Цзинлю ощущалась не только всей кожей, но и всем нутром, обычно чутким на суть людей, той, кто способна убить врага буквально чем угодно. Дайте ей палочки для еды... нет, палочки - слишком удобный инструмент, тут нашлось бы немало тех, кто справится. Кто угодно, кроме совсем уж никакой опасности не нюхавшего обывателя. Дайте обычную щепку - она прикончит противника щепкой.
- Не желаете ли попробовать другой клинок?
Если и все остальные разделят участь первого - Инсин, закусив удила задетой гордости ремесленника, клянется, пока что только себе, что сделает для неё то, что прослужит много веков, и непременно убедит принять.