Он привык не уставать. Привык пребывать в деятельности, вечном движении, без суеты — никто не любит суетливых людей, поучала матушка. Улыбка, доброжелательность, сдержанность, учтивость даже в ответ на грубость стали бронёй и опорой Мэн Яо, А-Яо, Цзинь Гуанъяо. Ляньфан-цзюня, как его теперь называют — и этот титул проливает на сердце толику тёплой патоки. Видите, матушка — я уж чего-то достиг. Не имеет значения, через что мне пришлось пройти ради этого. Случись нужда — я бы повторил, от и до. Разве что уже без тени прежней наивности, - Цзинь Гуанъяо окидывает взором главную площадь перед Башней Золотого Карпа. На завтрашний день назначен торжественный приём. Гости прибывают заранее — знать Ланьлина, главы орденов союзных кланов, именитые купцы, и прочие полезные Ордену Цзинь люди. Полезные отцу, - взгляд украдкой на один из дворцов. Там изящные тени мелькают за подсвеченными стенами и ширмами, там льётся вино, смеются женщины. Там Цзинь Гуаншань изволит отдыхать перед завтрашним мероприятием, и упаси небеса хоть кого-то приблизиться к его личным покоям.

- А глава Цзинь, верно, рад, заполучив такого помощника! - в вечернем воздухе доносятся голоса. Цзинь Гуанъяо отступает в тень, затаив дыхание.

- Да чему тут радоваться? Такой-то сын…

- У него выбора не было, кроме как принять Цзинь Гуанъяо, после того как тот убил Вэнь Жоханя! Это бы сказалось на его репутации, главы всех кланов осудили бы его, что он не желает признавать геройство своего сына…

- Да, слышал я, что за геройство там было… - Цзинь Гуанъяо утомлённо прикрывает глаза. Он запомнил. По голосам, по силуэтам. По лицам, мелькнувших в свете фонарей. Этих адептов ожидает служба в отдалённых и опасных землях Ланьлина — в самое ближайшее время. И это назначение будет подано им, словно награда — ведь само собой разумеется, что в столь сложные регионы должны быть направлены по-настоящему отважные и умелые заклинатели. Вернутся ли они оттуда? О, это другой вопрос.

Улыбка вскакивает на лицо ловко, умелым наездником — в привычное седло. Нет причин пересекаться с теми, кто не следит за языком. Незачем показывать себя врагу, если намереваешься с ним расправиться — ибо кара, явившаяся неведомо откуда, всегда возымеет больший эффект, нежели что-то, последовавшее за предупреждением. Ему не привыкать, пусть болтают — но с каждым днём таких людей будет становиться всё меньше. Положение Цзинь Гуанъяо по-прежнему неустойчивое, но отец снисходительно сбросил на него повседневные хлопоты. А такой работы Мэн Яо никогда не чурался…

- Лянфань-цзюнь! - окликает его нежный девичий голос. Улыбка из саркастической мгновенно меняется, перетекает в нечто нежное — о, он узнал интонации. Он помнит всех гостей, приглашённых на завтрашний приём, всех господ — и, разумеется, всех дам. Но этот голос он не забыл бы, даже если бы хотел.

- Дева Цинь, - он оборачивается — приветливый, радушный, с блестящими глазами. Кланяется — и броня его при том не трещит. Она перед ним — нежная, в облаке шелков цвета персика и камелии, с серебряным ожерельем на дивной белой шее, в которой горит золотая капля янтаря. Румянец на белых щеках в свете фонарей тоже кажется персиковым. Её сопровождают служанки, как полагается. Но одета она слишком легко для подобного времени, - А-Яо невольно вновь задерживает взгляд на этой открытой шее. Дева Цинь улыбается ему, глядя в глаза — открыто, и, возможно, слишком дерзко для того, как рекомендуют приличия.

- Дева Цинь, роса уже упала. Чувствуете, как благоухает Сияние среди снегов? - волны тонкого сладкого аромата окутывают их, стелются от цветущих полей пионов.

- Да, Лянфань-цзюнь, - она очаровательно наклоняет голову, чуть отводя взгляд. Так ведут себя славные, балованные дети, когда желают добиться своего. - Мне хотелось полюбоваться ими, потому я и вышла, - оправдывается, неумело выдумывает. Милая.

- Но ночь скрыла цветы, оставив лишь аромат, - да, проблёскивает её взор сквозь ресницы. Аромат.

Наискось уложенная прядь соскальзывать по гладкому белому лбу, и чуть подрагивающие маленькие пальцы тянутся её поправить. Милая.

- Дозволите проводить вас? Ночь ожидается прохладной, - короткий кивок, короткое же распоряжение подбежавшему адепту, недолгая заминка — и служанки помогают деве Цинь набросить на плечи лёгкий, расшитый гладким шёлком плащ. Мерцающие нити складываются в узор Сияния среди снегов, и она, делая шаг к Ляньфан-цзюню, вновь слегка зардевается. Он невысок ростом, но она — ещё ниже. И её тёмные глаза поднимаются на него, сияя, будто звёзды.

Ох, милая.

- Позаботься о том, дабы госпожу по возвращению ждало тепло, - он мимоходом командует служанке, и та лишь приседает, слушаясь, убегает — две другие остаются. Правильно, иначе бы такая прогулка вызвала ещё больше ненужных пересудов. От них и без того не скрыться — как же, практически в потёмках гуляют двое, дева Цинь и Лянфань-цзюнь, этот Мэн Яо! - но это ничего.

Это только первая монетка на долгой, очень долгой нити.

- Я хотела полюбоваться ими, - дева Цинь приостанавливается, держась за перила мостков, под которыми — шелестящее благоуханное море цветов, белеющих в темноте, - но так… это даже лучше, чем смотреть. Аромат, сокрытый в ночи, - и затаённый взгляд из-под ресниц, брошенный на Ляньфан-цзюня, и тихий выдох. Её дыхание тоже похоже на цветы. Он помнит.

- Госпожа, холодно становится. Не пора ли нам возвращаться? — служанка жалуется. Дева Цинь поджимает капризный ротик, похожий на лотосовый бутон. Невинная и чувственная одновременно. Очаровательная. Тёплая и нежная — он держал её на руках несколько мгновений, а она смотрела на него, дрожащая, смотрела с таким восхищением, какого он никогда в жизни не знал.

- Подумаешь, холод. Можно подумать, нам было тепло во время Аннигиляции Солнца! - и топает маленькой ножкой по мосткам. Цзинь Гуанъяо почти незаметно оказывается чуть ближе, и рукав его одежд неуловимо задевает по краю платья девы Цинь.

- Ночь в самом деле обещает быть холодной. Давайте вернёмся, дева Цинь? - если ты говоришь мне, то я, так и быть, послушаюсь, - с простодушным упрямством она дует губы, но вновь ему улыбается. Ему. Только ему.

- Вам, Ляньфан-цзюнь, я подчинюсь, - он провожает её до покоев. Тёплый воздух вырывается из раскрытых дверей — очаг и грелки готовы. И правильно. Нельзя же, дабы дева Цинь вдруг простудилась после этой прогулки, и назавтра не явилась на празднество по причине недомогания.

- Доброй ночи, дева Цинь. Надеюсь увидеть вас завтра на торжестве, - он выпрямляется — они выпрямляются одновременно, и взгляды их вспыхивают обещанием.

«Обещанием», - Цзинь Гуанъяо, уйдя наконец в свои покои, дрожащими пальцами распускает шнурки ушамао. Несколько мгновений смотрит на изысканный авантюрин, вделанный в дорогую парчу, и сжимает себя за лоб. В мыслях полнейший сумбур. Но ему ли терять голову, когда на него так смотрит женщина? Разве он не знает их лучше, чем любой другой мужчина? Разве в сердце его не царит безраздельно нечто иное?

«Иное», - о чём-то приходится запрещать себе думать. С чем-то приходится просто смириться, - в свете догорающей свечи он смотрит на письмо с изящной печатью клана Лань, безотчётно поглаживая бумагу пальцами. Дорогого эр-гэ не будет на завтрашнем торжестве — и боль опять прокалывает грудь. Боль опять подкрадывается, шепчет — то ли это, чего ты хотел?

«Я хотел — и хочу занять место, к которому стремлюсь», - а нежная, милая, простодушная дева Цинь с её восхищённым взглядом, устремлённым на Ляньфан-цзюня, станет ещё одним способом подняться к вершине. Он ни за что не обидит её. О, он превосходно умеет держать лицо, - но что-то в улыбке его просвечивается почти что облегчением.

Может быть, так в самом деле будет лучше. Должна же и такому, как он, Мэн Яо, однажды улыбнуться удача?

Резко и неожиданно взвизгнули бластерные заряды. Тело трандошанина дернулось пару раз, расходуя остаточные запасы энергии в мышцах, и наконец-то затихло. Асока подхватила бластер с пола и, приняв протянутую руку помощи, поднялась на ноги. Даже сквозь перчатку скафандра она почувствовала крепкую хватку — Ведроголовый явно привык полагаться на физическую силу.
— Спасибо, — коротко поблагодарила она.

Не доверяя своим глазам и помня о том, как вели себя иктотчи и тви’лек после, казалось бы, несовместимых с жизнью ранений, она прощупала окружавшее их полотно Силы и убедилась, что в теле трандошанина не осталось ни капельки жизни. Похоже, пары выстрелов в голову все же оказалось достаточно.
Однако тревога ее не покинула, а только усилилась. Трандошанин двигался и реагировал почти так же, как зараженный мозговым червем бедолага, чье тело осталось лежать на складе. Тот же голод в Силе, та же животная агрессия, то же полное отсутствие разумного поведения. Если ее подозрения верны, то они оказались в самом центре нового очага заражения.

Замечание о том, что не стоило выбегать под обстрел, она пропустила мимо ушей. В первый раз за много лет кто-то отчитывал ее за неосторожность, и это было... странно. Непривычно. Тем более, что никакой опасности на тот момент не было. 
Но когда Ведроголовый замер посреди коридора, глядя на пустое место у себя под ногами, Асока насторожилась. В Силе она ощущала его растерянность и нарастающую тревогу. А чуткий слух уловил что-то похожее на мандо’а. Она не могла похвастаться глубокими познаниями мандалорского языка, но слово «shab» однозначно узнала.
Значило ли это, что ее вынужденный товарищ был настоящим мандалорцем, а не просто носил мандалорскую броню?

— Что случилось? — тихо спросила она, приблизившись.
Вместо ответа он вдруг резко развернулся и направил бластер ей прямо в лицо. Быстрая реакция. Асока напряженно замерла. Пальцы инстинктивно потянулись к рукояти собственного оружия — не бластера, но светового меча, который давно уже не носила на поясе.
Однако в его движениях не было агрессии — скорее замешательство и боль.
— Эй, — мягко позвала она, когда он опустил бластер. — Ты в порядке?
Ситуация складывалась все более странно. Сначала его непонятное поведение, когда он без причины повалил ее на пол. Потом ритуальные танцы с виброножом посреди пустого коридора. И еще это упоминание обстрела и жестянок…

Ее мандалорский спутник определенно видел и слышал что-то, чего на самом деле не было. Тем не мнее, настоящая опасность поджидала их за поворотом: со стороны лаборатории все отчетливее доносились тревожные звуки. Рычание, шипение, глухие удары. А в Силе царили уже знакомые эмоции — животная агрессия и всепоглощающий голод.
Заглянув за угол вслед за мандалорцем, Асока увидела толпу разумных, ведущих себя абсолютно неразумно: пошатываясь и толкаясь, они молчаливо подтягивались к внушительного вида двери лаборатории. В этот момент она окончательно поняла, с чем они имеют дело.

А еще через мгновение осознала, что опасность значительно ближе, чем она предполагала. В движениях спутника она уловила нечто тревожное — легкую дезориентацию, замешательство. Его присутствие в Силе тоже изменилось: к прежнему спокойствию примешались нарастающая тревога и смутное чувство голода. Того самого голода, который ощущался от зараженных.
«Крифф. Он тоже…».
Вопрос был только в том, насколько сильно успел укорениться паразит. Если червь уже добрался до мозга... Но нет, мандалорец все еще разговаривал связно, не бросался на нее с оскаленными зубами.

— Послушай меня внимательно, мандо’ад, — прошептала она, осторожно отступая назад. —Ты ведь видишь вещи, которых здесь не должно быть, не так ли? Это галлюцинации. То, что повлияло на них, — она кивнула в сторону скопления зараженных за углом, влияет и на тебя. Полагаю, дело в паразитах, вьющих гнездышка в мозгах разумных существ. Не знаю, как от них избавиться, но доктор Тарр, возможно, знает. Нам нужно срочно попасть в лабораторию. Если доктор и твоя подруга все еще живы, времени у них осталось совсем мало. У нас с тобой тоже.

На деле времени оставалось еще меньше, чем она себе представляла. Несколько зараженных из толпы заинтересованно повернули головы в их сторону, блеснув пустыми безумными глазами, а потом медленно — пока что медленно, ведь предыдущие индивиды демонстрировали чудеса скорости и ловкости движений — двинулись прочь от двери по коридору в их направлении.

После ареста Сергея Разумовского хотелось надеяться, что Санкт-Петербург вздохнет спокойно.

Модернизация судебной системы успешно завершилась — законодатели, на удивление, постарались учесть все риски, чтобы ситуация с Чумным Доктором не повторилась. В городе стало безопаснее, а Игорь Гром, несмотря на отмену, вновь набирал популярность и был любим обществом. Она точно знала — теперь все будет иначе…

…если бы не новые резонансные убийства, от которых дрожь по коже.

Каратель называл себя последователем Анубиса — бога Древнего Египта, который судил и провожал усопших в их последний путь. И, судя по кадрам с места убийств, которые попали ей в руки, проводы были далеко не цивильными. Глядя на них, хотелось сказать: «ой, мама, весело». Истерзанные тела, вырезанные внутренности… Судмедэксперты сходились на том, что орудовал опытный человек. Раны были не рваные, а ровные. Кто-то вырезал людей с точностью ювелира.

Полиция была в замешательстве — Игорь с Димой пропадали в участке денно и нощно. Юля изредка заглядывала к ним с горячей едой и напитками, надеясь как-то вклиниться в калейдоскоп шавермы и подпитать мужчин более сбалансированной едой и, конечно же, получить более подробную информацию.

Несмотря на запрет Грома вмешиваться, она вела собственное расследование: читала, что пишут люди в соцсетях и каждый раз закатывала глаза от конспирологических теорий. Однако, одна статья вызвала особый интерес. Автором выступал криминальный журналист, сделавший себе имя в середине 90х — Алексей Прищуров. Он был известен по программе «Криминальный час», где обозревал жесткую чернуху. Главным его делом, судя по материалам, было дело Анубиса. И тут Юля почувствовала, как от перевозбуждения покалывают кончики пальцев.

В своем материале Прищуров расписывал про банду Анубиса, которая в 90-е навела немало шума в Санкт-Петербурге: один за другим в разных частях города находили убитых криминальных авторитетов. Сначала казалось, что это война конкурентов, но чем дальше заходило дело — тем хуже становилось. Стало понятно, что здесь работают культисты. Прищуров, подобно Пчелкиной сейчас, вел собственное расследование — у него даже остались видеозаписи. Однако, в тексте не было указано, готов ли он поделиться ими. Также не было указано контактов журналиста.

Юля оторвалась от ноутбука и, подпирая кулаком подбородок, задумалась. Журналисты старой закалки, в особенности криминальные, очень трепетно относятся к своей безопасности — это заметно по тому же Алексею, информации о котором в сети с гулькин нос. Найти его поможет только полиция, но если Юля расскажет об этом Игорю — он лишь отмахнется, посчитав, что опыт прошлых лет вряд ли ему поможет. В конце концов, это же не следователь, который вел это дело, а всего лишь журналист. К ним у Игоря отношение сомнительное — удивительно, как Юля вовсе смогла завоевать сердце майора.

Второй человек, который может ей помочь — Дима.

«Ну, конечно, Дима», — хлопает она себя по лбу. Напарник Грома более сговорчивый. Он, напротив, готов проверить любую теорию и носом рыть землю, лишь бы докопаться до истины. Потянувшись к телефону, Юля ищет в мессенджере чат с Димой и пишет ему.

Не дожидаясь ответа Дубина, Юля начинает собираться — ей всего-то надо натянуть джинсы, а футболка сойдет и домашняя. Благо, на ней нет жирных следов и выглядит она, в общем-то, вполне себе цивильно. Сверху все равно будет пальто и шарф — никто ничего не поймет. Уже в дверях телефон вибрирует в ответ — хочется верить, что это ответил Дима. Доставая смартфон из кармана пальто, она выдыхает. Он.

Наспех она пишет другу, что встретятся на «их» крыше — там, где чаще всего они находятся втроем. Ей бы хотелось поговорить с Димой наедине — без Игоря и остальных. И, желательно, без лишних глаз и ушей. Пчелкина хочет первой проверить теорию двух Анубисов, чтобы затем выдать эксклюзив.

От дома и участка к месту, где они собрались встретиться, добираться примерно одинаковое количество времени — если повезет, то приедут вместе. Выходя за порог, она закрывает дверь на один оборот и чуть ли не бегом спускается по лестнице, ежась — дом старый и при непогоде сыреет. Затхлость и легкий запах плесени ощущается даже в парадной — вероятно, дело в неработающем отоплении. Благо, что в квартирах таких чудес нет, иначе она уже давно уговорила бы Игоря переехать.

Стоя на крыльце дома, она подставляет руку — на нее падает несколько небольших капель. Как всегда моросящий дождь, как всегда завывающий в трубах ветер. Петербург не меняется. Поправляя шарф, она медленно втягивает носом влажный воздух и направляется в ближайший проулок — козьими тропами она доберется быстрее, чем на метро или автобусе.

В дверях парадной Юля встречает Диму. Несмотря на недосып, выглядит он вполне себе жизнеспособным — и уж точно не похож на табуреточного бубнилу Игоря. Она тепло улыбается другу и протягивает ему картонный стаканчик с американо, захваченный в кофейне по пути. Хотя, думается ей, что кофе скоро польется из ушей стража правопорядка.

— Привет, — приобнимая его, тихо произносит она, — извини, что вытащила в эту сырость, но мне нужно было поговорить с тобой наедине. Кажется, я нашла зацепку, которая поможет в расследовании, но сначала мне нужно все проверить. Я думаю, что ты сможешь помочь.

Уже на крыше Юля показывает Диме статью Прищурова — перед тем, рассказать о своем плане, ей хочется, чтобы полицейский внимательно изучил материал журналиста и выслушать его теорию — сходятся ли они в том, что нужно обратиться к старожилу, который застал нечто похожее с несколько десятков лет назад?

Безумие. Абсолютное безумие. Ситуация доходила до крайности, и тянуть дальше было нельзя. Еще летом он получил просьбу Нарциссы, сообщить ее сыну страшную новость. Она... не смогла. Снейп, как будто мог. Но отказать не смог, глядя на убитую горем мать. Хоть она этого не сказала, всегда холодная, строгая, но взгляд кричал о том, как ей страшно. Северус уже не мог реагировать слишком остро, как раньше в юности. Когда только прибыл в Хогвартс молодым преподавателем. И Дамблдор делал вид, что ему все равно... Или же это так и было, доподлинно  Снейп так и не смог разгадать своего директора. Но он его уважал, доверял ему свою жизнь, следовал указаниям. Тем не менее, не всегда... За исключением того, что касается Тёмного Лорда. Раздражающая особенность Дамблдора скрывать свои расследования от ума Северуса из соображений безопасности, раздражала все больше. Поэтому  Снейп  расследовал самостоятельно.

Темный Лорд пообещал высвободить Люциуса из Азкабана, но какой ценой... Северус не умел разговаривать о подобных вещах. Он мог сказать прямо. Просто прямо, без прикрас. Так он мог сообщить Поттеру. Но не мог шокировать Драко с порога тем, что его ожидает официальное вступление в Пожиратели смерти. Это не просто слова, не просто клеймо на руке. Клеймо на душе, жизни, в конце концов... Пока Темный Лорд не падёт. Почему все считают, что у Снейпа нет души... Несмотря на то, что от неё остались жалкие крохи.

Северус невольно почувствовал фантомное жжение на своём предплечье. Метка вновь стала реальной... Стала яркой, осязаемой. Тёмная магия растекалась буквально в кровь. Красноречивое свидетельство его ошибки юности, стоившец ему свободы, жизни, в конце концов.

После возвращения Тёмного Лорда, он не делился с ним своими планами, кроме того, что жаждет выпустить на свободу своих приспешников из Азкабана. И разгадать пророчество, которое стало началом конца.

Вечер, после уроков. Снейп ещё днем потребовал, чтобы Малфой явился к нему после занятий. Настроение омрачало наличие Амбридж в Хогвартсе, но Северус придумает тысячу и одну причину, по которой Драко ходит по школе после отбоя. Благо, подземелья не то место, куда новый профессор ЗоТИ приходит часто.
Северус сидел за столом в своем кабинете, пытался проверять домашние задания. Перо в его руке хрустнуло под давлением, оставляя кляксу на пергаменте... Снейп выругался, отбросив пергаменты в сторону, наблюдая, как темно-синее пятно растекается по чьей-то работе. Северус.

Стук в дверь, зельевар окликнул, разрешил войти.

— Садись, — Северус кивнул не на стул, а на диван чуть в стороне. Жест, демонстрирующий, что разговор будет не об учебе. Он бы предложил чай, но неуместно.
— Будет разговор не самый... приятный. Извини, за прямоту. Не знаю, как смягчить то, что хочу сказать, — выдохнул Снейп, поднимаясь со стола и опускаясь на диван рядом с ним. И даже ровный, годами отточенная сдержанность, дрогнули, демонстриуя то, как его это тяготит. Но взгляд оставался непроницаемым.

— Есть совершенно точная информация, что ты станешь обладателем Чёрной метки в конце этого года, — Северус замолк, коря себя за то, что так обрушил на него эту новость. Объяснять ему о свойствах зелий и показывать опыты было куда проще, чем беседовать на сложные, совершенно взрослые темы.

Когда на Арракисе наступал вечер, все фримены старались укрыться. Это было продиктовано безопасностью и необходимостью отдыха, поэтому по вечерам в ситч-таборе было куда более многолюдно, чем днем, когда большинство из них были в пустыне, чтобы добывать специю — меланж или спайс, тут каждый волен называть как угодно.
Ситч-табор Стилгара находился не так далеко в пустыне, как было прежде, но все же фримен предпочитал жить за чертой города. Арракин, и так единственный большой город на всей планете, пугал и фрименов и гильдию, и тех, кто стал прибывать сюда не так давно, после того, как перенесли императорскую резиденцию. Первых, потому что они до сих пор не доверяли городам, вторых — потому что теперь добыча специи контролировалась куда более тщательно, а третьи и вовсе считали Арракис диким местом, не пригодным для жизни. Все они были правы, но по-своему. Однако, за год жизнь начала меняться, и все были вынуждены принимать, а, главное, признавать эти изменения.
Стилгар по-настоящему старался. Он даже старался обращаться к Муад'дибу, как полагает — «сир», только давалось ему это с трудом. Хотя никто не сомневался в том, что Стилгар был одним из самых доверенных фрименов при нынешнем императоре.
— Может быть, останетесь в ситч-таборе на ночь? — Спросил Стилгар с некой надеждой. Такое практиковалось и ранее. Пол и Чани уходили в пустыню, где и ситч-таборе могли провести даже несколько дней. Для Чани это был ее дом, а чем это было для Муад'диба, Стилгар мог только догадываться. Вот только в пустыне Пол Атрейдес себя ощущал куда лучше, чем сам Стилгар — во дворце. Только в этот раз Пол покачал головой:
— Не могу, сегодня — праздник. Прошел год, и люди должны видеть, что я не пренебрегаю своими обязанностями.
«Год — это так мало», подумал Стилгар. Даже Алия еще как будто кажется совсем маленькой, а Пол и Чани и вовсе не изменились. Порой ему даже казалось, что этого года и вовсе не было, и они до сих пор находились в пусти, строя планы, как уничтожить Харконненов.
Только в этот раз около ситч-табора действительно стоял орнитоптор.
Пол и Чани все еще были в конденс-костюмах, когда орнитоптор приземлился в Арракине. Летели они не долго, но теперь небо из алого уже стало черным — усеянным звездами.
— Мы встретимся за ужином, — пообещала Чани.
В этом не было необходимости. И так было известно, что в этот вечер в Арракине соберется не мало людей из Великих Домов Империи. Основной частью их визита был ужин, где должна были собраться практически все ныне присутствующие во дворце. Полу вспомнился тот день, когда только оказался здесь. Это воспоминание было и есть довольно ярким воспоминанием. Арракис отличался от Каладана так сильно, что порой могло казаться, что то, что Пол видел в детстве, всего лишь сон. Здесь боролись за каждую каплю воды, там — можно было плавать в воде, окунаясь в нее с головой. Герцог Лето знал, что Арракис слишком не похож на его родной Каладан, и только жизнь здесь сложна, но и управление планетой. Теперь же эта планета стала центром Империи.
По такому случаю Арракин все-таки стали приводить в порядок. Активно возводился храм в честь Алии, и хотя его постройка была еще не завершена, уже угадывалось, что выглядеть он будет куда масштабнее других строений Арракина, не считая дворца. Дворец тоже старались преобразить, и к недовольству Пола, и Чани, хотя последняя и молчала, никто не прекратил разводить цветы. Наоборот, сочли это хоть каким-то украшением унылого пейзажа. Цветов было мало, но все-таки их можно было заметить, то тут, то там. На желтой земле они выделялись особенно четко.
Пол снял конденс-костюм и переоделся в то, что ему приготовили на этот вечер. Ничего вычурного, строгий темно-зеленый костюм, как дань Каладану и Атрейдесам. Отчего-то говорили, что темно-зеленый часто использовался в одеждах его семьи, потому что на Каладане много деревьев. Только теперь он не гармонировал с синими от меланжа глазами.
Во дворце тоже были фримены, те, кто хотел остаться в городе, или быть по ближе к Императору — тут каждый решал для себя сам: остаться в пустыне или быть здесь. Один из них, совсем молодой парень с синими глазами хотел сказать что-то, когда Пол вышел и направился в противоположную от Большого зала сторону, но смолчал.
До ужина еще оставалось время. Все говорили, что Пол должен был там быть, но никто — что с самого начала, выслушивая болтовню вновь прибывших. Там достаточно одной Алии, чтобы потешить общее любопытство: и их, и девочки, и Пола.
Пол вышел с территории дворца, остановить его никто не посмел. Поэтому он твердой походкой, не обращая внимания на провожающие взгляды, шел вперед, к недостроенному храму Алии.
Пол остановился. Казалось, что он был здесь один. В темноте лишь белели стены недостроенного храма. Но он повернул голову и проговорил, зная, что будет услышан.
— Барон, ваше присутствие на празднике обязательно. Почему вы все еще здесь?

Внутри Джун Хо медленно закипает злость. Она наполняет по капле его тело и душу, оседает горько где-то на кончике языка. Как будто бы яд этого места проник ему под кожу, поселился паразитом еще четыре года назад. В тот самый момент, когда детектив Хван задушил рабочего и сбросил его тело в залив, отправляя вместе с ним туда же свое служебное удостоверение, а сам переоделся в его костюм.

Будто бы вирус, прошедший период инкубации, и вот уже наконец-то жахнул по организму, полностью меняя человека. Джун Хо чувствует этот вирус, этот яд и свою злость. Хмуро смотрит на человека, которого когда-то называл своим старшим братом.
Он жаждал этой встречи и одновременно ее боялся. Не Ин Хо, конечно же, боялся.
Боялся этого взгляда, сказанных слов и своего возможного разочарования. Этот страх неизвестности был куда опаснее, тяжелее и невыносимее реальности в данную минуту. Хуже, чем весь спектр чувств, которые Джун Хо испытывает сейчас.

Как будто бы в этом темном коридоре перед запертой дверью они заодно. Будто бы заблудились где-то в лесу неподалеку от дома и теперь в темноте пытаются найти туда путь. В тепло, к свету, ко вкусному какао и пульгоги, приготовленном рукой матери. Домой, в безопасность и привычную обстановку.
Иногда Джун Хо кажется, что такое когда-то уже было.
Иногда он уверен, что подобное приключение ему приснилось в кошмарном сне. Возможно, прямо перед выпускными экзаменами и присягой. Или в армии? Черт его разберет. Было или не было — уже слишком много времени прошло.

Это чувство — всего лишь иллюзия, которую безжалостно режет реальность. Они вовсе не заодно. Его брат — преступник, который отвернулся от закона, от своей семьи и выбрал прислуживать толстосумам, которым не хватает развлечений. Вот как на самом деле обстоят дела.
Эти игры изменили Хван Ин Хо до неузнаваемости, и он перестал быть тем человеком, которого знал Джун Хо. Больше не старший брат, который взял на себя воспитание младшего, уважая при этом свою мачеху. Больше не любящий муж, всеми силами желающий помочь умирающей беременной супруге. Теперь-то он даже не приходит в поминальный зал на кладбище. Не был там ни разу за эти девять лет — цветы от самого Джун Хо, от мамы, но не от него.

Ин Хо даже предпочел не прощаться с ними. Он просто выбросил свою обычную жизнь и выбрал новую. Что же с ним случилось на этих играх? Что превратило старшего брата в подобного равнодушного ко всему ублюдка?
Джун Хо задавал себе подобный вопрос не раз с тех пор, как открыл глаза после комы. Прокручивал каждую секунду их недолгой встречи перед глазами. Анализировал взгляд, тон голоса, жесты и поджатые губы. В этом всем не было ответа, но детектив его отчаянно искал, мешая личные эмоции с профессиональной деформацией.

Ему казалось, что так будет лучше. Он снова найдет этот гребаный остров, а капитан Пак ему поможет. Джун Хо найдет брата и дорвется до всех ответов на вопросы, которые мучают его по ночам. Как всегда, все вышло совсем не так, как представлялось.

Хуже всего, что Ин Хо не умер внутри. Всего лишь изменился до неузнаваемости. Перед ним не его брат, не другой человек внутри вместо него. Перед ним все худшее, что было внутри Ин Хо, оно вылезло и вытеснило лучшее, даже несмотря на крупицы его прежнего.

Может быть, под личностью холодного и жестокого Фронтмена где-то еще спят остатки его старшего брата. Может быть, до него даже возможно достучаться.
Только вот Джун Хо понимает — у него это не получится. Нет сил, нет решимости, нет никакого желания это делать. Фантомное покалывание в области почки пытается напомнить ему про его цель, но детектив Хван лишь беспечно отмахивается. Кажется, он действительно устал и с него хватит.

— Не полагаю, — отзывается столь же холодным и равнодушным тоном, которым с ним разговаривает Фронтмен. Единственный комментарий, который Джун Хо оставляет на его слова про остров. Разумеется, за все эти годы, в которые существуют эти адские игры, кто-то мог пробираться и уже никогда не покидать это место. Такого человека могли застрелить и выбросить в пучину, как Ин Хо поступил с ним. Разве что стреляли более прицельно — прямо в лоб, чтобы уж наверняка. Возможно, его пускали на органы, как тех несчастных, кто не прошел игру.

Он окидывает Фронтмена тяжелым и мрачным взглядом. Почти ничего не выражая больше. Джун Хо прячет злость, разочарование и боль (да когда же ты уймешься уже, скотина?!) в самой глубине себя, позволяя себе оставаться спокойным. Пока что они заодно, им нужно покинуть комплекс до взрыва. Когда они окажутся на берегу, что будет тогда? Ин Хо закончит начатое четыре года назад и прикончит ненужного свидетеля? Джун Хо нейтрализует его, свяжет и отвезет в свой участок или любой ближайший?

У него серьезные проблемы с комиссаром, который не верит «бредням про остров». У его начальника те же самые проблемы из-за него. Пусть его увольнение переоформили в бессрочный отпуск, будет ли возможность восстановить все, что он сам похерил из-за своих поисков брата? Когда-то ему казалось, что это все того стоит.
Теперь же Джун Хо совсем в этом не уверен. К черту, будет смотреть по обстоятельствам. Начиная с этой же секунды.

— А ты себя считаешь невероятно умным? — он усмехается, кривая ухмылка ползет по лицу в сторону левого уха, но застывает где-то на середине щеки уродливой маской.
Больше Джун Хо ничего не говорит, но послушно отходит в сторону подальше от двери, наблюдая. Забавно, если у Фронтмена был способ открыть эту дверь с самого начала, зачем же был этот тест? Видимо, этот человек, что однажды еще его братом прибыл на эти игры, не может перестать в них играть ни единой минуты.

Джун Хо не спорит также и после открытия двери, лишь молча следует за человеком в черном плаще, отстраненно глядя ему в спину. Фронтмен сливается с обстановкой, но тусклый свет оранжевых фонарей очерчивает его фигуру. Когда-то Джун Хо без колебаний шел за братом, целиком и полностью ему доверяя. Даже теперь он не может прекратить за ним идти, но уже потому что альтернативы нет.
Джун Хо, возможно, был готов умереть и допускал такое развитие способностей, но теперь из принципа хочет выжить. Собрать свою разбитую на осколки жизнь. Склеить, как когда-то любимую чашку, и попробовать сделать пригодной для себя. Уже не будет как раньше, но, возможно, все когда-нибудь наладится. Лет, например, через десять.

Развилка приводит их к решетке, и Джун Хо буквально инстинктивно дергается назад, когда у него пытаются забрать винтовку.
— Не собираюсь, разумеется, — он снова позволяет себе посмотреть ему в глаза. Дерзко, с вызовом и так же мрачно, как и до этого. Джун Хо хотел бы добавить «Я же не убийца», но не собирается обманывать ни себя, ни этого человека. Он уже убил четверых людей, принес их в жертву своим идеалам и надеждам, а жертвы оказались не оправданы. Это его проблема, и ему потом с этим жить, но подумает об этом Джун Хо в более спокойной обстановке. И в одиночестве.

Поколебавшись, он вспоминает про свой револьвер, спрятанный во внутреннем кармане куртки, и все-таки прислонил винтовку к стене, прежде чем протиснуться сквозь прутья.

Свежий воздух после катакомб слегка кружит голову. Джун Хо с наслаждением вдыхает его вместе с капельками соленой влаги от залива. Где-то здесь есть пара шлюпок, на которых можно выбраться с острова. Где-то вдалеке слышны голоса — видимо, эвакуируется персонал, либо эти ВИП-гости. Не разобрать, корейская речь или английская. Джун Хо даже не старается это сделать.

— Зачем же ты ее тогда оставил? Чего ты этим хотел добиться? — злость, накрывшая Джун Хо, уже отступает, оставляя только усталую горечь. Как бы он ни старался, скрыть ее не получается. Она вырывается из его нутра и повисает между ними в воздухе, как грозовые облака в небе. — Я искал тебя все пять лет с тех пор, как ты пропал. Цеплялся за малейшую зацепку, за любой призрачный шанс. Я не строил иллюзий, что обязательно найду тебя живым и здоровым, пусть на это и надеялся.

Он замолкает всего на минуту, взвешивая все «за» и «против». Следующую фразу произнести все еще тяжело. Как будто бы, пока это не прозвучало вслух, еще есть шанс изменить реальность и сделать вид, все иначе. Оставить надежду на лучшее.
Хватит уже бегать от этого. Хватит позволять несказанному растягивать эту моральную пытку и отправлять его на дно.
— Я был готов к тому, что могу найти твои останки и подтверждение, что ты действительно мертв. Лучше бы так и было, — в самый последний момент голос предательски дрогнул, наполняясь горечью все сильнее.

Смешок в самоволку срывается с губ, когда Рейнис упоминает о долге. Всё чаще в последнее время Висенья думает о том, что о долге в их семье что-то действительно знает лишь она одна. Когда-то давно Висенья позволяла себе пребывать в счастливом неведении, давая сильному пылкому чувству укореняться в её сердце вместе с безрассудной надеждой — Эйгону просто нужно немного времени и тогда он полюбит её тоже. Она была его первой соратницей сначала в детских играх, потом в далекоидущих планах, простирающихся на весь обозримый мир — вместе они читали легенды о рассвете Валирии, вместе осваивали искусство владения мечом. Если поперёк слова отца выступал Эйгон, Висенья всегда стояла по правую руку от него, чувствуя себя самой сильной и несгибаемой в этом мире. В те времена брат ещё ей улыбался — большего Висенья и не требовала.
А потом появилась та, кто решил предъявить свои собственные выдуманные права на него. Может, в притязаниях и убеждениях Висеньи и не было никакого смысла, и настоящая мудрость заключается лишь в полной свободе и отречении от рамок, установленных набившими оскомину традициями, но ей это не приходит в голову. По разумению Висеньи, наевшейся до рвоты всех обязательств, которые ложатся на плечи согласно старшинству, она имела право с мясом вырвать себе кусок привилегий. Воспользоваться ими, отгрызть вместе с загребущими пальцами, которые мягко впили свои нежные розовые коготки в зародыш её личного счастья. Рейнис, может, и не боится Висенью, но это лишь потому, что её ещё даже не пытались испугать.
— Превыше всего, говоришь, — невесело отозвалась старшая, залпом в несколько глотков осушив свой кубок от вина и бряцнув им о столик. В какой-то степени, слова Рейнис совпадали с убеждениями Висеньи, жаль только, что те трещали по швам, осыпаясь глиняной крошкой и обнажая хрупкий, совершенно ненадёжный костяк. Пока Рейнис не научилась тыкать Висенью в её силу и бесстрашие как в нечто нисколько не выдающееся, а, скорее, даже позорное для женщины, она была уверена, что в этим мире каждому своё. Рейнис сильна своим нетривиальным чутким умом, способным перевесить видимую и отчасти даже вопиющую физическую слабость, напротив неё была Висенья, умеющая владеть мечом и готовая ответить за свои громкие и подчас даже оскорбительные слова делом. Она со всей искренностью, на которую способна до безумия любящая старшая сестра, видела их взаимодополняющими частями единого целого, точно створки ворот в храм Многоликого в Браавосе — величественным и внушающим священный трепет целым.
Как она могла быть такой слепой дурой?
— Тем не менее, для тебя долг — это пустой звук, — в её словах, вопреки смыслу, не слышится пренебрежение или обвинение. Вещи таковы, какими они являются, и у Висеньи открылись на них глаза только сейчас, когда Рейнис поднимает на сестру свой колкий взгляд после произнесённых слов.
Именно этот взгляд заставляет Висенью замереть и задержать захлебнувшееся в грудине дыхание, как от удара под рёбра. Взгляд чужачки, соперницы — взгляд врага. Белёсые брови сами собой надламываются над заблестевшими от вина и неприятного, жуткого озарения глазами — ей сначала даже сложно поверить, что это не её собственное помешательство, в какое впадают под конец своих жалких жизней слишком крепко закладывающие за воротник мужчины. Мгновения застывают, отлитые в бронзе, по телу бегут мурашки неприглядного, но слишком крепко отдающего горечью правды осознания. Рейнис добьётся своего, не мытьём, так катаньем, но добьётся.
Пьяную голову ведёт от дурноты, но у Висеньи слишком крепкие ноги, чтобы такая мелочь опрокинула её о мраморный пол. Последний луч солнца умирает в потемневшем от триумфа взгляде Рейнис, Висенья коротко мотнула головой в попытке сбросить это наваждение, рождающее в сердце страшное чувство — ледяное, бесконечное и такое пустое. Её пылкая драконья любовь вымораживается в этой пронизывающей стуже. Милое сердцу лицо вдруг оказывается в объятиях ладоней, пока ещё не готовых сомкнуться на тонкой шее удушающим кольцом.
— Милая моя сестра… — с тоской пережевав и выплюнув крошкой шёпота эти слова, Висенья погладила Рейнис по нежной коже. Взглянула на неё в последний раз как на ту, кого она любила — как на ту, кто через мгновение умрёт для неё навсегда. Это было прощание — вот только едва ли Рейнис когда-нибудь сможет понять это; ни сегодня, ни завтра, ни на смертном одре.
Левая рука опадает сухим лепестком со щеки младшей. Правая поддевает подбородок чуть резче, чем нужно, и Висенья неожиданно щиплет пальцами кожу, стальной хваткой удерживая на месте. Она склоняется — теперь её черёд пугать.
— Тебя никогда не учили знать своё место. Пришла пора, как считаешь?
Безвольная прежде ладонь плетью опускается на красивое лицо с фарфоровой кожей и лёгким напылением румянца. Скоро он расплывётся пурпурными, как глаза Висеньи, пятнами, вспухнет, нальётся спёкшимися изнутри кровавыми сгустками, но сейчас эта нетронутая жизненными тяготами красота так и была безупречна. Висенья ломает её — пальцы, прежде сжимавшие подбородок, вцепились проворной паучихой в волосы на затылке, пока другая беспощадно хлещет Рейнис по щекам, не давая ни опомниться, ни закричать от шока. Её прежде никто никогда не бил — Висенья соврёт, если скажет, что в своём первенстве она не испытывает наслаждения. Безумие палача, охочего до пыток, мешается с удовольствием, крап мурашек орошает всё ещё мокрую от воды поясницу и бежит по хребту вверх к затылку — будь Висенья драконом, у неё бы точно расправился костяной гребень.
— Это всё твоя вина! — зарычала во всю силу своих лёгких Висенья и рывком бросает Рейнис со стула об пол. Слышит стук хорошенькой головки о мрамор — не сильный, но явно оглушающий. Губы расплываются широкой плотоядной улыбкой, обнажая острые белые зубы.
— Думаешь, я не вижу, что ты с ним делаешь?! Что ты делаешь со всеми нами?! — она срывается с места быстрее, чем Рейнис успевает предпринять что-то для попытки побега и наваливается на сестру, придавливая весом своего крепкого как камень тела. Не даёт брыкающейся младшей увернуться, зажимает в захвате своих рук — даже если Висенье и прилетело локтем в челюсть, она этого не замечает, изнывая от своей ярости, разочарования, обиды и превосходства одновременно.
Она слишком долго держала свою боль при себе как постыдный секрет. Настала пора написать её на холсте, а лучше — вырезать на кости.
С драконьей вёрткостью Висенья подминает Рейнис под себя и садится ей на грудь, зажимая между бёдер. Вновь хватается за волосы, не давая дёргаться слишком сильно — кажется, вот-вот и изо рта Висеньи повалит едкий дым.
— Я не дам тебе всё разрушить.
Пальцы сами вытягивают из платиновых волос золотую шпильку. Их волны ниспадают на чужое лицо, рука отводится вверх, точно рычаг катапульты, готовой метнуть смертельный снаряд, но Висенья медлит. Глаза застилают непрошенные, странные и такие внезапные слёзы, лицо Рейнис расплывается за их завесой, и то, что ещё недавно жгло грудь жестоким беспощадным клеймом, оборачивается бездонной тёмной пропастью.
Что же она наделала? И что ещё способна сделать?