Болело все тело, сознание приходило волнами, свет раздражал, а еще вокруг были звуки, разные, что раздражало тоже. Сила волнами омывала его тело, поддерживая жизнь все то время, пока он пребывал в бакта-камере и космосе, в почти разрушенном спасательном модуле. Рен нехотя открывает глаза на звук голоса Хакса и смеривает генерала равнодушным взглядом. С одной стороны, ему бы не хотелось представать перед этим человеком в таком виде, беспомощным, без привычной брони и маски с модулятором голоса, но в данный момент у него не было выбора. Раздражение, злость, презрение — все это волнами исходило от Хакса, и Кайло задумчиво склоняет голову, прислушиваясь к данному коктейлю эмоций. Весьма необычно... Неужели весь этот спектр вызывался в мужчине только потому, что Рен имеет привычку крушить Финализатор? Уголок губ ситха насмешливо приподнимается вверх, его явно забавляет то, что Армитаж снова выставляет виноватым его, тут даже не надо обладать чувствительностью к силе, чтобы просто прочитать оппонента как открытую книгу.

— С огромным удовольствием предоставлю отчет мастеру, генерал. Приятно знать, что вы пришли справиться о моем здоровье.

Будь на месте его вечного противника кто-то другой, возможно бы и принял интонацию Рена за чистую монету, однако, Кайло не сомневался в том, что посыл и легкая издевка будут верно расценены и с удовольствием подпитается той тьмой и негативом, что Хакс излучал в астрономических масштабах.

***

— Повелитель, вы хотели видеть меня. Докладываю о происшествии на орбите Ди'Куара — «Непреклонный» не производил никаких маневров в сторону Сопротивления, они напали на нас совершенно внезапно, более того, пожертвовали одним никчемным человеком, чтобы подорвать корпус корабля. Впрочем, я уверен,  имело место диверсия и внутри, и, к чести генерала Хакса, я надеюсь, что пока я был недееспособен, он поймал эту мерзкую крысу, иначе... — желваки под маской ситха заходили ходуном, а гнев грозил выжечь нутро не хуже лавы Мустафара.

Сноук, не изменивший своей привычке появляться в виде огромной голограммы, слегка склонился к ученику, вслушиваясь в силу, и считывая все его эмоции и физическое состояние. Уродливое лицо недовольно скривилось: Кайло Рен был не в лучшей форме, чтобы продолжать свое обучение.

— Ученик, это происшествие серьезно подорвало твое здоровье, и пока что ты не способен завершить свое обучение. Я принял решение, ты будешь восстанавливаться на Арканисе. Под контролем генерала Хакса. Мой приказ не терпит оспаривания.

Ситх вскидывает лицо, скрытое маской на голограмму, чувствуя, как помимо привычной удушающей слабости, в нем загорается недовольство — он вполне мог восстанавливаться и на Финализаторе, к чему все эти ухищрения? Наказание? Чертова старая крыса! Он знал о том, что Сноук в курсе о страстном желании Рена убить его, удушить, скинуть с трона и самому занять место первого лидера, но... Все еще не готов. Пока нет. Но однажды, однажды он сделает это, и тогда ни одна шавка — будь то Сопротивление, будь о Хакс или прочие генералы — не посмеет вякнуть без его разрешения. А пока...

— Слушаюсь, Верховный Лидер. — равнодушно цедит Рен, ощущая спиной недовольство генерала, который также присутствовал при отчете. Немного неловко поднимаясь на ноги, мужчина стискивает кулаки и гордо распрямляет спину, блокируя боль, и зная, что это временная мера. Лишь в собственной каюте он мог немного расслабиться и вытянуться на койке, отпуская силу, в медитациях погружаясь во тьму, что урчала, подобно сытой кошке, принимая ситха в свои объятия, восстанавливая его резервы, которые были исчерпаны для поддержания жизни в носителе.

С одной стороны хотелось позлорадствовать, ведь теперь Хаксу не отвертеться от его компании, а с другой — равнодушно повести плечом. Этот человек его почти ненавидел, в то время как Кайло было все равно — и чужая злость его только подпитывала, ведь темная сторона очень благодушна к любым эмоциям. Иногда даже жаль, что генерал невосприимчив к Силе, ведь из него мог выйти неплохой ситх. А с другой — Рен не потерпел бы конкуренции. Ситхи всегда были одиночками, хотя, иной раз, его посещала мысль о том — были бы они сильнее, если бы объединились? Хотя, глядя на пример джедаев, которых сгубила их общность, убеждения ситхов становились логичными — будь один, будь сам за себя, и тогда тебя никто не тронет. И ты можешь дать отпор любому. К тому же... Зависть, ревность, и прочие негативные эмоции погубили бы ситхов, вздумай они собраться вместе, так что, пожалуй, даже хорошо. что он был один и был самым лучшим учеником. Хаксу лучше оставаться просто человеком.

Он молча подходит к генералу, останавливаясь буквально в нескольких шагах, ожидая дальнейших действий и указаний, в конце-концов, Арканис это его родной мир, а не Рена.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Птенцы в траве жалобно пищат. А-Лин над ними наклоняется, и ойкает — мама-птица налетает на него, яростно, громко чирикает. Клюёт в макушку, в лоб — и больно так!

— Эй, пошла прочь! — он кричит на неё, машет руками, но птица не слушается, бьёт воздух крылышками, летит на А-Лина, выпятив пушистую грудку. Хныча, он отступает от птенчиков — он же ничего плохого не хотел! Просто посмотреть! Потрогать… они такие маленькие, с головами на длинных шейках, все в смешном пуху.

— Дурацкая птица! — он кипятится, хватает с земли какую-то палку, бросает — и промахивается, палка улетает куда-то в кусты. И тут не получилось! — нижняя губа трясётся, слёзы на глаза наворачиваются, и А-Лин готов зареветь от обиды. Но он не будет… реветь! Громко плачут только маленькие дети, а он уже большой!  Ему уже пять лет! — яростно топая, он идёт прочь от дерева и птицы с её птенчиками, вот сейчас расскажет дяде, нажалуется, глупая птица будет знать!

— Ой! — и он врезается носом в какую-то девоч… нет, это мальчик. В белом с голубым одеянии, с белой лентой поперёк лба. Забыв свой гнев, А-Лин его рассматривает, чуть запрокинув голову — мальчик повыше его. Что за лента такая?

— Ты кто такой? — он хлопает сырыми ресницами, и невольно улыбается — у мальчика очень добрые глаза. Немножко как фиалки.

---

«Как фиалки, точно. И почему я забыл?» — от этих детских воспоминаний делается почти противно. В самом деле, что за слюни-сопли? Они уже почти взрослые, вон, даже пробовали вино! Ну, Цзинь Лин точно пробовал, а Лань Сычжуй в своих Облачных Глубинах, со всеми их правилами — да наверняка же нет! А Цзинь Лин утащил фляжку вина, и выпил её… в одиночестве. Было не очень вкусно, потом стало весело, он хотел поделиться радостью с дядей Яо, но Фея его остановила. И к лучшему, наверное — он быстро сдулся и уснул, а потом у него ужасно болела голова. Обнаруживший пропажу вина — и похмельного А-Лина дядя Яо, впрочем, его не ругал. Принёс водички, приказал принести наваристого супу, и предупредил, что алкоголь лучше разделять с кем-нибудь в компании, а не пить в одиночестве. «Ты ещё слишком юн для этого», — Цзинь Лин потёр киноварную точку на лбу — голова болела, и угрюмо вздохнул. Пить вино ему не с кем. Не с дядей Яо же. И не с дядей Цзяном! — ух, тогда с него от одной этой мысли все остатки хмеля слетели.

«И не с тобой, Господин Правила. У вас ведь запрещено пить вино», — он скептически смотрит, одну бровь приподняв, на то, как Лань Сычжуй откладывает на крышку миски мясные полоски.

— Ну и зря, — тонкие ломтики говядины дядя Ян обжарил на сильном огне, постоянно подбрасывая, и они стали хрустящими, упругими, но нежными, буквально тающими на языке. — Это же вкусно. И к тому же, — он усмехнулся, — дяд… наш повар говорит, что мальчикам нужно есть мясо, потому что от крахмала стоят только воротнички, — на зубах Лань Сычжуя как раз хрустнул лотосовый корень — само собой, лотосы были из Юньмэна, и уж каковы они на вкус, Цзинь Лин знает отлично.

— Пф-ф! Да разве это остро? Сразу ясно, не бывал ты в Юньмэне! В Пристани Лотоса такую лапшу даже младенцы за обе щёки уплетают! — неважно, что сам А-Лин острое хоть и любил, но большинство блюд Юньмэна были чересчур даже для него — Лань Сычжую здесь его всё равно не превзойти. А это ведь всего-то острая лапша от дяди Яна, её просто нужно правильно есть! И не пренебрегать ни единым из компонентов блюда. Там ведь не зря положено мясо — его лёгкий жирноватый вкус поглотит лишнюю остроту, смягчит творящееся во рту. Смеясь, Цзинь Лин потянулся к коробке, открывая бамбуковую фляжку с тёплым чаем.

— На, запей, раз уж так страдаешь, — молочный чай прекрасно спасает положение, проверено им лично. — Эй, ты чего? — несколько капель густого бульона всё-таки отлетают на отполированный пол тренировочного зала. Ну да и ладно, не Цзинь Лину же убирать, да и вообще, неважно это — тут Лань Сычжуя что-то перекосило чересчур. Слишком долго сидел в одной позе? Ну так надо же было размяться, прежде чем начинать есть! Не первый год же в заклинателях! Вот Цзинь Лин непременно бы вначале размялся… а что не напомнил Сычжую, то и что такого? Просто забыл! А для непрошеных советов он слишком горд, вот ещё, соваться…

— Погоди. Держись! — проворно отодвинув коробку для еды, что превратилась в поднос, он придвинулся к Лань Сычжую, подставляя ему плечо. — Вставай! — тот, кряхтя, навалился на Цзинь Лина. Разница в росте тут пригодилась — нагнувшись, Цзинь Лин дотянулся до задней части бедра Лань Сычжуя, и быстро нажал на нём акупунктурную точку.

— Как, стоишь? — одна нога точно должна заработать. Сейчас, дотянуться до другой… получилось! Потом ещё две точки по бокам коленных чашечек, и две точки на позвоночнике, на два пальца от талии, на два пальца от последнего ребра. Дядя Цзян показал ему однажды, как быстро направлять застопорившуюся энергию в меридианах, как раз после такого вот долгого сидения. Отругал сперва, правда, за то что Цзинь Лин не контролирует потоки энергий так, чтобы не испытывать дискомфорта, но потом будто бы сжалился. «Сжалился, ага», — синяки от дядиных тычков не сходили неделю. Но зато Цзинь Лин смог стоять, и ходить почти сразу же — ну и запомнил навсегда, как и где нужно нажимать в таких случаях.

«Дядя, а откуда ты это знаешь?» — дядя не отмахнулся, по обыкновению. Помолчал. Суровое лицо подёрнулось лёгкой гримасой, будто он вспомнил что-то, чего совсем не хотелось. Закат медленно догорал над Пристанью Лотоса, по воде бежали огненные блики солнца, дрожали широкие листья, свежо и тонко пахло цветами поверх сырости заводей. Дядя вёл его, восьмилетнего, с поля для тренировок, в главный дом.

«Ты ведь не целитель», — осторожно добавил Цзинь Лин, на всякий случай втягивая голову в плечи — дядя Цзян сейчас непременно съязвит.

«О, наш юный господин разбирается в медицинских техниках?» — ну, само собой, тот съязвил. «Или простым заклинателям не дано владеть и тем и другим?» — Цзинь Лин надул губы, фыркнул:

«Да что такого! Я же просто спросил!»

«Просто» он спросил...» — ну, сейчас начнутся нотации, обиженно подумалось тогда Цзинь Лину, но дядя продолжил немного изменившимся голосом:

«Когда-то твоя… мама придумала эту технику», — у Цзинь Лина забилось сердце — мама! Мама владела техниками лечения, он про это много слышал, но чтобы вот так, чтобы вот… — он немедля завертелся на месте, трогая набухшие синеватым точки на ногах и пояснице, заулыбался, рассмеялся, глядя на дядю Цзяна. Совсем не больно! Это ведь… мамино.

— Должно помочь, — с трудом вырываясь из воспоминаний, и прекратив смеяться, выдавил Цзинь Лин, убирая руки со спины Лань Сычжуя. Холод тренировочного зала обжёг повлажневшие глаза, он поспешил отойти, и сел поодаль, обняв колени.

— Доешь лапшу. Согрейся, тут холодно. Иначе уедешь от нас в соплях, все станут над тобой смеяться, — над Лань Сычжуем вряд ли кто-то станет смеяться. Не в Гу Су Лань. В Ланьлин Цзине — точно бы стали. Но Лань Сычжуй уедет. И всё станет по-старому.

— Тебе и без того досталось, — глядя в сторону, неуклюже заключил Цзинь Лин. Вообще-то, это скорее адептам его ордена досталось… но это уже никому не интересные детали.

Он привык не уставать. Привык пребывать в деятельности, вечном движении, без суеты — никто не любит суетливых людей, поучала матушка. Улыбка, доброжелательность, сдержанность, учтивость даже в ответ на грубость стали бронёй и опорой Мэн Яо, А-Яо, Цзинь Гуанъяо. Ляньфан-цзюня, как его теперь называют — и этот титул проливает на сердце толику тёплой патоки. Видите, матушка — я уж чего-то достиг. Не имеет значения, через что мне пришлось пройти ради этого. Случись нужда — я бы повторил, от и до. Разве что уже без тени прежней наивности, - Цзинь Гуанъяо окидывает взором главную площадь перед Башней Золотого Карпа. На завтрашний день назначен торжественный приём. Гости прибывают заранее — знать Ланьлина, главы орденов союзных кланов, именитые купцы, и прочие полезные Ордену Цзинь люди. Полезные отцу, - взгляд украдкой на один из дворцов. Там изящные тени мелькают за подсвеченными стенами и ширмами, там льётся вино, смеются женщины. Там Цзинь Гуаншань изволит отдыхать перед завтрашним мероприятием, и упаси небеса хоть кого-то приблизиться к его личным покоям.

- А глава Цзинь, верно, рад, заполучив такого помощника! - в вечернем воздухе доносятся голоса. Цзинь Гуанъяо отступает в тень, затаив дыхание.

- Да чему тут радоваться? Такой-то сын…

- У него выбора не было, кроме как принять Цзинь Гуанъяо, после того как тот убил Вэнь Жоханя! Это бы сказалось на его репутации, главы всех кланов осудили бы его, что он не желает признавать геройство своего сына…

- Да, слышал я, что за геройство там было… - Цзинь Гуанъяо утомлённо прикрывает глаза. Он запомнил. По голосам, по силуэтам. По лицам, мелькнувших в свете фонарей. Этих адептов ожидает служба в отдалённых и опасных землях Ланьлина — в самое ближайшее время. И это назначение будет подано им, словно награда — ведь само собой разумеется, что в столь сложные регионы должны быть направлены по-настоящему отважные и умелые заклинатели. Вернутся ли они оттуда? О, это другой вопрос.

Улыбка вскакивает на лицо ловко, умелым наездником — в привычное седло. Нет причин пересекаться с теми, кто не следит за языком. Незачем показывать себя врагу, если намереваешься с ним расправиться — ибо кара, явившаяся неведомо откуда, всегда возымеет больший эффект, нежели что-то, последовавшее за предупреждением. Ему не привыкать, пусть болтают — но с каждым днём таких людей будет становиться всё меньше. Положение Цзинь Гуанъяо по-прежнему неустойчивое, но отец снисходительно сбросил на него повседневные хлопоты. А такой работы Мэн Яо никогда не чурался…

- Лянфань-цзюнь! - окликает его нежный девичий голос. Улыбка из саркастической мгновенно меняется, перетекает в нечто нежное — о, он узнал интонации. Он помнит всех гостей, приглашённых на завтрашний приём, всех господ — и, разумеется, всех дам. Но этот голос он не забыл бы, даже если бы хотел.

- Дева Цинь, - он оборачивается — приветливый, радушный, с блестящими глазами. Кланяется — и броня его при том не трещит. Она перед ним — нежная, в облаке шелков цвета персика и камелии, с серебряным ожерельем на дивной белой шее, в которой горит золотая капля янтаря. Румянец на белых щеках в свете фонарей тоже кажется персиковым. Её сопровождают служанки, как полагается. Но одета она слишком легко для подобного времени, - А-Яо невольно вновь задерживает взгляд на этой открытой шее. Дева Цинь улыбается ему, глядя в глаза — открыто, и, возможно, слишком дерзко для того, как рекомендуют приличия.

- Дева Цинь, роса уже упала. Чувствуете, как благоухает Сияние среди снегов? - волны тонкого сладкого аромата окутывают их, стелются от цветущих полей пионов.

- Да, Лянфань-цзюнь, - она очаровательно наклоняет голову, чуть отводя взгляд. Так ведут себя славные, балованные дети, когда желают добиться своего. - Мне хотелось полюбоваться ими, потому я и вышла, - оправдывается, неумело выдумывает. Милая.

- Но ночь скрыла цветы, оставив лишь аромат, - да, проблёскивает её взор сквозь ресницы. Аромат.

Наискось уложенная прядь соскальзывать по гладкому белому лбу, и чуть подрагивающие маленькие пальцы тянутся её поправить. Милая.

- Дозволите проводить вас? Ночь ожидается прохладной, - короткий кивок, короткое же распоряжение подбежавшему адепту, недолгая заминка — и служанки помогают деве Цинь набросить на плечи лёгкий, расшитый гладким шёлком плащ. Мерцающие нити складываются в узор Сияния среди снегов, и она, делая шаг к Ляньфан-цзюню, вновь слегка зардевается. Он невысок ростом, но она — ещё ниже. И её тёмные глаза поднимаются на него, сияя, будто звёзды.

Ох, милая.

- Позаботься о том, дабы госпожу по возвращению ждало тепло, - он мимоходом командует служанке, и та лишь приседает, слушаясь, убегает — две другие остаются. Правильно, иначе бы такая прогулка вызвала ещё больше ненужных пересудов. От них и без того не скрыться — как же, практически в потёмках гуляют двое, дева Цинь и Лянфань-цзюнь, этот Мэн Яо! - но это ничего.

Это только первая монетка на долгой, очень долгой нити.

- Я хотела полюбоваться ими, - дева Цинь приостанавливается, держась за перила мостков, под которыми — шелестящее благоуханное море цветов, белеющих в темноте, - но так… это даже лучше, чем смотреть. Аромат, сокрытый в ночи, - и затаённый взгляд из-под ресниц, брошенный на Ляньфан-цзюня, и тихий выдох. Её дыхание тоже похоже на цветы. Он помнит.

- Госпожа, холодно становится. Не пора ли нам возвращаться? — служанка жалуется. Дева Цинь поджимает капризный ротик, похожий на лотосовый бутон. Невинная и чувственная одновременно. Очаровательная. Тёплая и нежная — он держал её на руках несколько мгновений, а она смотрела на него, дрожащая, смотрела с таким восхищением, какого он никогда в жизни не знал.

- Подумаешь, холод. Можно подумать, нам было тепло во время Аннигиляции Солнца! - и топает маленькой ножкой по мосткам. Цзинь Гуанъяо почти незаметно оказывается чуть ближе, и рукав его одежд неуловимо задевает по краю платья девы Цинь.

- Ночь в самом деле обещает быть холодной. Давайте вернёмся, дева Цинь? - если ты говоришь мне, то я, так и быть, послушаюсь, - с простодушным упрямством она дует губы, но вновь ему улыбается. Ему. Только ему.

- Вам, Ляньфан-цзюнь, я подчинюсь, - он провожает её до покоев. Тёплый воздух вырывается из раскрытых дверей — очаг и грелки готовы. И правильно. Нельзя же, дабы дева Цинь вдруг простудилась после этой прогулки, и назавтра не явилась на празднество по причине недомогания.

- Доброй ночи, дева Цинь. Надеюсь увидеть вас завтра на торжестве, - он выпрямляется — они выпрямляются одновременно, и взгляды их вспыхивают обещанием.

«Обещанием», - Цзинь Гуанъяо, уйдя наконец в свои покои, дрожащими пальцами распускает шнурки ушамао. Несколько мгновений смотрит на изысканный авантюрин, вделанный в дорогую парчу, и сжимает себя за лоб. В мыслях полнейший сумбур. Но ему ли терять голову, когда на него так смотрит женщина? Разве он не знает их лучше, чем любой другой мужчина? Разве в сердце его не царит безраздельно нечто иное?

«Иное», - о чём-то приходится запрещать себе думать. С чем-то приходится просто смириться, - в свете догорающей свечи он смотрит на письмо с изящной печатью клана Лань, безотчётно поглаживая бумагу пальцами. Дорогого эр-гэ не будет на завтрашнем торжестве — и боль опять прокалывает грудь. Боль опять подкрадывается, шепчет — то ли это, чего ты хотел?

«Я хотел — и хочу занять место, к которому стремлюсь», - а нежная, милая, простодушная дева Цинь с её восхищённым взглядом, устремлённым на Ляньфан-цзюня, станет ещё одним способом подняться к вершине. Он ни за что не обидит её. О, он превосходно умеет держать лицо, - но что-то в улыбке его просвечивается почти что облегчением.

Может быть, так в самом деле будет лучше. Должна же и такому, как он, Мэн Яо, однажды улыбнуться удача?

Резко и неожиданно взвизгнули бластерные заряды. Тело трандошанина дернулось пару раз, расходуя остаточные запасы энергии в мышцах, и наконец-то затихло. Асока подхватила бластер с пола и, приняв протянутую руку помощи, поднялась на ноги. Даже сквозь перчатку скафандра она почувствовала крепкую хватку — Ведроголовый явно привык полагаться на физическую силу.
— Спасибо, — коротко поблагодарила она.

Не доверяя своим глазам и помня о том, как вели себя иктотчи и тви’лек после, казалось бы, несовместимых с жизнью ранений, она прощупала окружавшее их полотно Силы и убедилась, что в теле трандошанина не осталось ни капельки жизни. Похоже, пары выстрелов в голову все же оказалось достаточно.
Однако тревога ее не покинула, а только усилилась. Трандошанин двигался и реагировал почти так же, как зараженный мозговым червем бедолага, чье тело осталось лежать на складе. Тот же голод в Силе, та же животная агрессия, то же полное отсутствие разумного поведения. Если ее подозрения верны, то они оказались в самом центре нового очага заражения.

Замечание о том, что не стоило выбегать под обстрел, она пропустила мимо ушей. В первый раз за много лет кто-то отчитывал ее за неосторожность, и это было... странно. Непривычно. Тем более, что никакой опасности на тот момент не было. 
Но когда Ведроголовый замер посреди коридора, глядя на пустое место у себя под ногами, Асока насторожилась. В Силе она ощущала его растерянность и нарастающую тревогу. А чуткий слух уловил что-то похожее на мандо’а. Она не могла похвастаться глубокими познаниями мандалорского языка, но слово «shab» однозначно узнала.
Значило ли это, что ее вынужденный товарищ был настоящим мандалорцем, а не просто носил мандалорскую броню?

— Что случилось? — тихо спросила она, приблизившись.
Вместо ответа он вдруг резко развернулся и направил бластер ей прямо в лицо. Быстрая реакция. Асока напряженно замерла. Пальцы инстинктивно потянулись к рукояти собственного оружия — не бластера, но светового меча, который давно уже не носила на поясе.
Однако в его движениях не было агрессии — скорее замешательство и боль.
— Эй, — мягко позвала она, когда он опустил бластер. — Ты в порядке?
Ситуация складывалась все более странно. Сначала его непонятное поведение, когда он без причины повалил ее на пол. Потом ритуальные танцы с виброножом посреди пустого коридора. И еще это упоминание обстрела и жестянок…

Ее мандалорский спутник определенно видел и слышал что-то, чего на самом деле не было. Тем не мнее, настоящая опасность поджидала их за поворотом: со стороны лаборатории все отчетливее доносились тревожные звуки. Рычание, шипение, глухие удары. А в Силе царили уже знакомые эмоции — животная агрессия и всепоглощающий голод.
Заглянув за угол вслед за мандалорцем, Асока увидела толпу разумных, ведущих себя абсолютно неразумно: пошатываясь и толкаясь, они молчаливо подтягивались к внушительного вида двери лаборатории. В этот момент она окончательно поняла, с чем они имеют дело.

А еще через мгновение осознала, что опасность значительно ближе, чем она предполагала. В движениях спутника она уловила нечто тревожное — легкую дезориентацию, замешательство. Его присутствие в Силе тоже изменилось: к прежнему спокойствию примешались нарастающая тревога и смутное чувство голода. Того самого голода, который ощущался от зараженных.
«Крифф. Он тоже…».
Вопрос был только в том, насколько сильно успел укорениться паразит. Если червь уже добрался до мозга... Но нет, мандалорец все еще разговаривал связно, не бросался на нее с оскаленными зубами.

— Послушай меня внимательно, мандо’ад, — прошептала она, осторожно отступая назад. —Ты ведь видишь вещи, которых здесь не должно быть, не так ли? Это галлюцинации. То, что повлияло на них, — она кивнула в сторону скопления зараженных за углом, влияет и на тебя. Полагаю, дело в паразитах, вьющих гнездышка в мозгах разумных существ. Не знаю, как от них избавиться, но доктор Тарр, возможно, знает. Нам нужно срочно попасть в лабораторию. Если доктор и твоя подруга все еще живы, времени у них осталось совсем мало. У нас с тобой тоже.

На деле времени оставалось еще меньше, чем она себе представляла. Несколько зараженных из толпы заинтересованно повернули головы в их сторону, блеснув пустыми безумными глазами, а потом медленно — пока что медленно, ведь предыдущие индивиды демонстрировали чудеса скорости и ловкости движений — двинулись прочь от двери по коридору в их направлении.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?
 

Пламя свечей мерно колебалось на сквозняке, тщетно пытаясь разогнать выползавшую из углов комнатушки тьму. Эмили медленно отвела глаза от плясавших перед ними огоньков, встретилась взглядом с бывшим смотрителем. В его изумлении она видела отражение собственных сомнений, которые терзали ее последние три дня.
Для чего? Хороший вопрос.
Тиг Мартин чуть не подавился содержимым своей кружки, едва осознав смысл ее слов. На долю Эмили выпали две бессонные ночи и одна крайне тяжелая беседа.

Спасать опаснейшего убийцу во всей Империи, человека, убившего ее мать, даже ей самой казалось чистым безумием. Что уж и говорить о бывшем смотрителе, предателе, еретике, а теперь — заурядном вышибале в грязном кабаке. Мартин наверняка опасался встречи с ним.
Эмили его понимала. Она тоже боялась.
Все еще помнила, как бешено заколотилось сердце, как сжалось горло, как колени едва не подогнулись, когда на ринге в банях она увидела постоянного гостя своих ночных кошмаров. Был бы у нее выбор, она бы больше и на милю к нему не приблизилась, позволила бы ему сгинуть в очередном бою с более удачливым или более ловким противником.
Рано или поздно смерть должна его найти.

Однако выбора не было, и Эмили это прекрасно понимала. Он обладал информацией, которую не смог бы достать даже Мартин, уже в полной мере доказавший свою полезность в качестве информатора.
Никто не знал, что или кого он искал в Карнаке, когда прибыл. И никто не знал столько секретов Далилы, как он. А получить ответы можно только одним способом: спросив его лично.
Оставалось лишь найти способ заставить его отвечать. Эмили совсем не была уверена, что ее новообретенных сверхъестественных сил хватит, чтобы противостоять легендарному убийце, если до этого дойдет дело.

Мартину, впрочем, не обязательно было знать о ее размышлениях. Она надеялась, что достаточно хорошо проконтролировала выражение своего лица, скрыв страх и сомнения за точно выверенной маской хладнокровной и полностью уверенной в себе императрицы.
— Он мне нужен. Хочу его использовать.
Вот и все, что она соизволяла ему сообщить. Использовать. Так же, как и его самого. И всех, кто попадется у нее на пути.
Использовать, как инструменты свержения Далилы с незаконно занятого ею трона.
Использовать все доступные средства, не оглядываясь ни на что.

Скрытая под тугой повязкой метка напомнила о себе пульсацией. Эмили невольно потерла тыльную сторону ладони. Об этом инструменте тоже забывать не стоило.
Музыкальные шкатулки смотрителей могли подействовать и на нее тоже. Во время боя она не слышала музыки и не чувствовала ничего необычного, пока не увидела, кто скрывается под прозвищем Волшебного зверя. Получалось, что сдерживающее устройство  работало только между боями. Но что же тогда мешало ему пользоваться силами во время схватки? Может быть, эффект сохранялся дольше или влияние распространялось в большем радиусе?
Корво говорил, что всегда необходимо рассматривать все варианты.

— Допустим, Безглазые действительно используют устройство Холджера, — медленно проговорила она, блуждая взглядом по потрепанным корешкам прозябавших на полке книг. — В таком случае, какой у него может быть радиус действия? Я должна знать, насколько близко смогу подойти.
Мартин ведь не мог не заметить, что из переулка она скрылась не без помощи Бездны. И если еще не уверился окончательно, то по крайней мере начинал подозревать. Эмили не собиралась скрывать метку, которая должна стать ее основным оружием.

Сколько грехов может выдержать одна человеческая душа, если каждый из них отрывает по кусочку, большому или малому? На сколько хватит того запаса, что дан каждому человеку от рождения? Ответа нет. Кого-то бесповоротно разрушает и один тёмный поступок. Другой же способен нести на себе тяготы десятков и не ломаться. Звучит нелепо, почти еретично, но он ведь не сломался.
Он ведь не сломался?

Пальцы невольно касаются грубой линии рассекающих правую сторону лица шрамов, шрамов, которые он уже привычно тщательно прятал в тени капюшона и скрывающей нижнюю половину лица полумаской.
Власть Аббатства Обывателей в Карнаке не так сильна, как в Дануолле, но всё же стара и крепко въелась в кости города. Даже тут проклятое клеймо еретика означало, что ты уже никогда не сможешь выйти из тени и подняться хотя бы чуть выше того уровня, где не важно, как ты выглядишь, а твоя жизнь не имеет никакого значения, если ты не можешь её отстоять.

Кажется, когда он сидел прикованный к стулу и сильные руки грубо сжимали его голову не давая пошевелиться, когда резкая, опаляющая боль словно забралась в сами кости, кажется, он даже не кричал. А может просто не помнил. Всё, к чему он стремился, все его амбиции, все мечты перестали иметь значение ещё раньше. Слишком много раз он осознанно преступал Семь Запретов, за которые так радел, слишком много взял на себя, слишком вскружила его голову близость власти и могущества.

Тогда они все почувствовали это на себе. Сначала тобой управляют исключительно благие цели. Свергнуть тирана, вернуть на престол законную наследницу, помочь Империи оправиться от тяжелой болезни и беспощадного правления узурпатора.
А затем кровь, что течёт по твои руках, поднимается всё выше и выше, а внутри разгорается недоброе пламя вседозволенности.

…Противься необузданному голоду…

Не вышло. Точнее было уже без разницы. Убийства, похищения, шантаж, угрозы, всё пошло в ход, они считали, что их цель оправдывает любые средства. Как они планировали править после? Как планировали отказаться от безнаказанности и власти, стоя по плечи в собственных грехах?
Никак. Они жили текущим моментом, пока не стало слишком поздно.
У них не было иной судьбы как рухнуть в пропасть, на дне которой живые позавидуют мёртвым.

Он не помнил, как долго шёл. Куда он шёл. Просто в какой-то момент ноги отказали, и он рухнул на каменную мостовую, а боль вернула его в реальный мир. Можно было там и остаться. Всё равно ничего уже нельзя изменить.
И всё же когда дрожащие пальцы до ссадин на коже судорожно впились в мокрые камни, Тиг Мартин вспомнил другого себя. Вспомнил того солдата, который не терял самообладания сидя в грязи, пока пули мятежников свистели над головой. Разбойника, который не знал ни роскоши комфортной жизни, ни чести, не долга, и вырывал своё право на жизнь когтями.
Он уже убегал. Убежит снова. Найдёт нору, в которую получится забиться. Кусок хлеба, за который можно драться. Забудет всё, что совершил.

Карнака была не худшим местом для жизни. Жемчужина Юга, уютно устроившаяся между тёплым морем и живописными горами. Город с множеством особенностей, к которым пришлось привыкать, и своей историей. Достаточно цивилизованный, но в тоже самое время такая же грязный и жестокий на своём дне, как и Дануолл. Здесь найдётся место для человека без прошлого, способного держать в руках оружие и использовать его, пусть это даже место в вышибалы в дешевом, грязном трактире, принадлежавшем какой-то мелкой местной банде.
Да, у него получилось. Всё, кроме последнего. Он действительно нашёл в себе силы вновь подняться на ноги. Он убежал. Он сражался. Только забыть не выходило. Не получалось даже снова сделать вид, что его прошлое не тяготит его.
Прошлое возвращалась во снах. Возвращалась с новостями из Дануолла. Новости. Мартин каждый раз зарекался разговаривать прибывшими из Дануолла путниками. Подбирать на улице газетные листы. Цепляться за каждую новость.

Дануолл возрождался из пепла власти регента, приходил в себя после чудовищной чумы. Город медленно расцветал вновь, императрица Эмили Колдуин взошла на трон.
Но теперь это где-то там, далеко. В мире, который больше походил на долгий сон.

По крайней мере, так казалось до последнего времени. Пока на улицах Карнаки не появились портреты императрицы Далилы и не зазвучал из громкоговорителей чужой, новый голос.
- Что скажешь о перевороте в Дануолле?
Трактирщик стоял боком, протирая грязной тряпкой ещё более грязную кружку. Его собеседник сидел на стуле у стойки, с длинно потрёпанного плаща на пол стекала дождевая вода, рука сжимала уполовиненную чашку с дешевым пивом.
- А что я могу сказать?
- Ты же сам оттуда.
- Я не был там пятнадцать лет.
От этой цифры что-то внутри вздрогнуло. Пятнадцать лет. Почти треть жизни. А здесь время словно остановилось и один день проходил как предыдущий.
- Читай новости. – Вяло огрызнулся Мартин, опустив голову так, что тень капюшона полностью укрыла его лицо. Если бы он сейчас увидел Дануолл, узнал бы он город, который когда-то хотел сжать в хватке своей власти?

Безумие. Абсолютное безумие. Ситуация доходила до крайности, и тянуть дальше было нельзя. Еще летом он получил просьбу Нарциссы, сообщить ее сыну страшную новость. Она... не смогла. Снейп, как будто мог. Но отказать не смог, глядя на убитую горем мать. Хоть она этого не сказала, всегда холодная, строгая, но взгляд кричал о том, как ей страшно. Северус уже не мог реагировать слишком остро, как раньше в юности. Когда только прибыл в Хогвартс молодым преподавателем. И Дамблдор делал вид, что ему все равно... Или же это так и было, доподлинно  Снейп так и не смог разгадать своего директора. Но он его уважал, доверял ему свою жизнь, следовал указаниям. Тем не менее, не всегда... За исключением того, что касается Тёмного Лорда. Раздражающая особенность Дамблдора скрывать свои расследования от ума Северуса из соображений безопасности, раздражала все больше. Поэтому  Снейп  расследовал самостоятельно.

Темный Лорд пообещал высвободить Люциуса из Азкабана, но какой ценой... Северус не умел разговаривать о подобных вещах. Он мог сказать прямо. Просто прямо, без прикрас. Так он мог сообщить Поттеру. Но не мог шокировать Драко с порога тем, что его ожидает официальное вступление в Пожиратели смерти. Это не просто слова, не просто клеймо на руке. Клеймо на душе, жизни, в конце концов... Пока Темный Лорд не падёт. Почему все считают, что у Снейпа нет души... Несмотря на то, что от неё остались жалкие крохи.

Северус невольно почувствовал фантомное жжение на своём предплечье. Метка вновь стала реальной... Стала яркой, осязаемой. Тёмная магия растекалась буквально в кровь. Красноречивое свидетельство его ошибки юности, стоившец ему свободы, жизни, в конце концов.

После возвращения Тёмного Лорда, он не делился с ним своими планами, кроме того, что жаждет выпустить на свободу своих приспешников из Азкабана. И разгадать пророчество, которое стало началом конца.

Вечер, после уроков. Снейп ещё днем потребовал, чтобы Малфой явился к нему после занятий. Настроение омрачало наличие Амбридж в Хогвартсе, но Северус придумает тысячу и одну причину, по которой Драко ходит по школе после отбоя. Благо, подземелья не то место, куда новый профессор ЗоТИ приходит часто.
Северус сидел за столом в своем кабинете, пытался проверять домашние задания. Перо в его руке хрустнуло под давлением, оставляя кляксу на пергаменте... Снейп выругался, отбросив пергаменты в сторону, наблюдая, как темно-синее пятно растекается по чьей-то работе. Северус.

Стук в дверь, зельевар окликнул, разрешил войти.

— Садись, — Северус кивнул не на стул, а на диван чуть в стороне. Жест, демонстрирующий, что разговор будет не об учебе. Он бы предложил чай, но неуместно.
— Будет разговор не самый... приятный. Извини, за прямоту. Не знаю, как смягчить то, что хочу сказать, — выдохнул Снейп, поднимаясь со стола и опускаясь на диван рядом с ним. И даже ровный, годами отточенная сдержанность, дрогнули, демонстриуя то, как его это тяготит. Но взгляд оставался непроницаемым.

— Есть совершенно точная информация, что ты станешь обладателем Чёрной метки в конце этого года, — Северус замолк, коря себя за то, что так обрушил на него эту новость. Объяснять ему о свойствах зелий и показывать опыты было куда проще, чем беседовать на сложные, совершенно взрослые темы.

Когда на Арракисе наступал вечер, все фримены старались укрыться. Это было продиктовано безопасностью и необходимостью отдыха, поэтому по вечерам в ситч-таборе было куда более многолюдно, чем днем, когда большинство из них были в пустыне, чтобы добывать специю — меланж или спайс, тут каждый волен называть как угодно.
Ситч-табор Стилгара находился не так далеко в пустыне, как было прежде, но все же фримен предпочитал жить за чертой города. Арракин, и так единственный большой город на всей планете, пугал и фрименов и гильдию, и тех, кто стал прибывать сюда не так давно, после того, как перенесли императорскую резиденцию. Первых, потому что они до сих пор не доверяли городам, вторых — потому что теперь добыча специи контролировалась куда более тщательно, а третьи и вовсе считали Арракис диким местом, не пригодным для жизни. Все они были правы, но по-своему. Однако, за год жизнь начала меняться, и все были вынуждены принимать, а, главное, признавать эти изменения.
Стилгар по-настоящему старался. Он даже старался обращаться к Муад'дибу, как полагает — «сир», только давалось ему это с трудом. Хотя никто не сомневался в том, что Стилгар был одним из самых доверенных фрименов при нынешнем императоре.
— Может быть, останетесь в ситч-таборе на ночь? — Спросил Стилгар с некой надеждой. Такое практиковалось и ранее. Пол и Чани уходили в пустыню, где и ситч-таборе могли провести даже несколько дней. Для Чани это был ее дом, а чем это было для Муад'диба, Стилгар мог только догадываться. Вот только в пустыне Пол Атрейдес себя ощущал куда лучше, чем сам Стилгар — во дворце. Только в этот раз Пол покачал головой:
— Не могу, сегодня — праздник. Прошел год, и люди должны видеть, что я не пренебрегаю своими обязанностями.
«Год — это так мало», подумал Стилгар. Даже Алия еще как будто кажется совсем маленькой, а Пол и Чани и вовсе не изменились. Порой ему даже казалось, что этого года и вовсе не было, и они до сих пор находились в пусти, строя планы, как уничтожить Харконненов.
Только в этот раз около ситч-табора действительно стоял орнитоптор.
Пол и Чани все еще были в конденс-костюмах, когда орнитоптор приземлился в Арракине. Летели они не долго, но теперь небо из алого уже стало черным — усеянным звездами.
— Мы встретимся за ужином, — пообещала Чани.
В этом не было необходимости. И так было известно, что в этот вечер в Арракине соберется не мало людей из Великих Домов Империи. Основной частью их визита был ужин, где должна были собраться практически все ныне присутствующие во дворце. Полу вспомнился тот день, когда только оказался здесь. Это воспоминание было и есть довольно ярким воспоминанием. Арракис отличался от Каладана так сильно, что порой могло казаться, что то, что Пол видел в детстве, всего лишь сон. Здесь боролись за каждую каплю воды, там — можно было плавать в воде, окунаясь в нее с головой. Герцог Лето знал, что Арракис слишком не похож на его родной Каладан, и только жизнь здесь сложна, но и управление планетой. Теперь же эта планета стала центром Империи.
По такому случаю Арракин все-таки стали приводить в порядок. Активно возводился храм в честь Алии, и хотя его постройка была еще не завершена, уже угадывалось, что выглядеть он будет куда масштабнее других строений Арракина, не считая дворца. Дворец тоже старались преобразить, и к недовольству Пола, и Чани, хотя последняя и молчала, никто не прекратил разводить цветы. Наоборот, сочли это хоть каким-то украшением унылого пейзажа. Цветов было мало, но все-таки их можно было заметить, то тут, то там. На желтой земле они выделялись особенно четко.
Пол снял конденс-костюм и переоделся в то, что ему приготовили на этот вечер. Ничего вычурного, строгий темно-зеленый костюм, как дань Каладану и Атрейдесам. Отчего-то говорили, что темно-зеленый часто использовался в одеждах его семьи, потому что на Каладане много деревьев. Только теперь он не гармонировал с синими от меланжа глазами.
Во дворце тоже были фримены, те, кто хотел остаться в городе, или быть по ближе к Императору — тут каждый решал для себя сам: остаться в пустыне или быть здесь. Один из них, совсем молодой парень с синими глазами хотел сказать что-то, когда Пол вышел и направился в противоположную от Большого зала сторону, но смолчал.
До ужина еще оставалось время. Все говорили, что Пол должен был там быть, но никто — что с самого начала, выслушивая болтовню вновь прибывших. Там достаточно одной Алии, чтобы потешить общее любопытство: и их, и девочки, и Пола.
Пол вышел с территории дворца, остановить его никто не посмел. Поэтому он твердой походкой, не обращая внимания на провожающие взгляды, шел вперед, к недостроенному храму Алии.
Пол остановился. Казалось, что он был здесь один. В темноте лишь белели стены недостроенного храма. Но он повернул голову и проговорил, зная, что будет услышан.
— Барон, ваше присутствие на празднике обязательно. Почему вы все еще здесь?

Доран усмехается и поднимается ей навстречу. Не слишком церемонясь, кладет ладонь на ее плечо и сгребает племянницу в объятия.
Сарасвати куда выше, чем он помнит, но все еще упирается макушкой в его плечо. Нос улавливает легкий пудровый шлейф с яркими нотами дикой черники и фиалки. Стоит признать, у младшей из племянниц есть вкус на парфюм.

Долго он в своих объятиях ее не держит, сильно не стискивает. Внешний вид зачастую обманчив, и его семьи подобное касается в первую очередь.
Женщины Басу славятся не только своей фамильной красотой, но и достаточно решительным характером, жёсткой хваткой и принципами. Первая семья в Дюжине, что удерживает власть уже полтора века.

Их с Сарасвати положение одинаковое — младшие наследники, которые остаются в тени за своей махарани. Те, кто замечают скрытое, делают всю грязную работу и собирают сведения. Таким был Доран до того, как взял в руки кханду и отправился на войну. Такой должна стать Сарасвати, занимая место за плечом старшей сестры.
Их обязанность — оберегать главную госпожу Дюжины, устранять препятствия и никому не позволить сеять смуту.

Насколько готова племянница к своей будущей роли? Видия обмолвилась, что уже готовилась передать Радхике свои обязанности, уступить ей место, но последние события выбили всех из колеи.
Надо же. Доран и подумать не мог, что буквально упадет лицом в такие новости. Чем же ты думала, Радхика, когда сделала выбор путаться с Дубеем даже после его помолвки?

— Садись, — он кивает на угловой диван, место рядом со своим и немного наискосок. Ожидая, пока Сарасвати устроится среди пестрых подушек, тянется к кувшину и наливает вино во второй бокал. — В это крыло нынче ночью никто не сунется, пока я не позову. Мы можем говорить свободно, а Видия уже спит и ничего не узнает. Тебе-то вино можно, в отличие от сестры.

Протягивает ей бокал, внимательным и цепким взглядом смотрит ей в глаза. Демонстрирует — он уже знает. Всё-то ему сестра рассказать успела. Доран пока не знает, как отнестись к этой новости. За исключением главного — пока она не уляжется в его голове, лучше бы избегать встреч с Раджем Дубеем. Интересно, а ему уже рассказали?

Неожиданная встреча в коридоре мужского крыла вдруг предстает перед ним более полной картиной. Пока Доран менял свой лопнувший ремень на другой, оставив кинжал на столике за дверью, ушлая госпожа Шарма туда пробралась, и ее любопытство заставило взять его в руки.
Доран не винит ее за это, а когда узнал причину ее появления в неподобающем для нее месте, тем более не станет.

Дивия говорила, что искала служанку, которая подслушала ее разговор. Важный разговор. Позже Доран случайно услышал ее описание от Тхакура, который рассказывал об этом Сарасвати. Короткие волосы, кольцо в носу, золотой браслет…
Шудры не имеют права носить подобные украшения, если только это не подарок хозяев за особую верность. В их доме подобное не приветствуется — есть множество других способов поощрить хорошую службу. Даже если это украшения, слугам велено прятать их от посторонних глаз и надевать лишь в особых случаях, типа праздников.

Все факты складываются в единую паршивую суть, и Доран хмурится, когда откидывается на подушки сам и делает глоток. Определенно, значит, госпожа Шарма в курсе положения Радхики и они это обсуждали. Служанка подслушала и пошла докладывать своему господину — никого сегодня, похожего на это описание, он уже не видел. Сбежала подальше от Палача, поджав хвост? Оно и к лучшему. Каждый шудра старается не встречаться с ним взглядом с тех пор, как Доран снова переступил порог этого дома.

Слава бежит впереди него, и при поисках предателя это будет на руку. Люди под влиянием страха часто склонны совершать необдуманные и глупые поступки. Остается только придумать, как бы сделать так, чтобы генерал-губернатор не слишком путался под ногами.

— У нас с тобой, моя дорогая Сарасвати, тоже есть дела, — многозначительно тянет Доран, позволяя хитрой улыбке тронуть свои губы. Поворачивается к ней, поигрывая кубком в пальцах. — Ваша мать уже успела сообщить мне последние новости, но я жажду узнать подробности. О Радхике, разумеется. Как же это произошло? Не мнись, я все равно узнаю и предпочту, чтобы ты сама мне все рассказала. В конце концов, это касается всей нашей семьи.

Доран прекрасно понимает — у двойняшек особая связь, свои секреты. Если бы старшенькая бегала к этому безмозглому тигру на свидания и дальше, никакие асуры не заставили бы Басу сунуть нос в ее дела. Он уважает чужой выбор и личную жизнь своих любимых девочек, да вот только внебрачный ребенок — это серьезно. Он может стать проблемой, опозорить всю семью, лишить их власти и положения.
Не говоря уже о грядущей Кали-юге, которую сулит союз двух первых семей в Дюжине. Даже Доран ощущает, как злится Темная мать на непослушание своих детей.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.